Труд делает свободным

Сейчас

Ее трясло всю дорогу, трясло будто от холода. Несмотря на яркое солнце, уже разогревшее асфальт под ногами, несмотря на спешку, с которой Цири бежала домой, ее трясло, с губ слетали взволнованные всхлипы. Она уже не могла вспомнить, как поднялась по лестнице, как миновала проем, как отпирала дверь, звеня ключами так громко, что соседи боязливо ворочались в своих наглухо закрытых квартирах. Цири помнила только его голос, до сих пор звенящий в ушах. Цириллу вывернуло, вывернуло прямо над кухонной раковиной, и желчь стекала по ее потрескавшимся губам. Горько. Цири обхватила голову руками, чувствуя, что тошнота завладела ею надолго, что от завтрака из пары вареных яиц и куска хлеба в ее желудке не останется ничего, кроме горечи. Ей не хотелось плакать, ей хотелось только кричать. Солнечный луч скользил по темно-синему кафельному полу, за окном пела малиновка, и теплый весенний день не таил в себе горестей. Почему же это случилось теперь? Мелкая дрожь била девушку еще долго, она сидела у раковины, вцепившись в нее обеими руками, будто ожидая, что кто-то ворвется и попытается вырвать ее из дома, снова забрать в неизвестном направлении. Рукав задрался, и взгляд Ласточки упал на номер, выбитый на собственном запястье много лет назад. Она еще помнила холодные руки медсестры, иголку, блестевшую в ее руках… 316491. – Черт, – шепнула Цири, закрывая числа дрожащими пальцами. – Черт, черт, черт, черт, – продолжала она. Под тихую песню птицы, под мерное течение дня, Цири начала качаться из стороны в сторону, обнимая собственные коленки руками. Ее больше не тошнило, внутри поселилась уже известная ей пустота, а в разуме всплывали тщательно запрятанные воспоминания. Они столько лет вбивали ей мысль о том, что Цири ничего не значит, что она – мусор, никто перед их величием. И сейчас, спустя столько лет, Ласточка снова ощутила свою никчемность. Его перчатки снова издавали тот мерзкий чавкающий звук, входя в ее тело. Он каждый раз обещал, что со смазкой она ничего не почувствует, но каждое его слово было ложью. Цири вспомнила, как эльф шептал в ее ухо чужое имя, как трогал ее, воображая другую, как кричал, прижимая ее к себе. Его белые пальцы цеплялись за ноги все крепче, на коже оставались бледно-карминовые следы. Может, ей показалось? Может, это был не он вовсе? Цири закусила губу, думая об этом. Однажды, после того, как она сбежала из лагеря, ей показалось, будто она видит Эредина в толпе. Его черные волосы, идеально ровная военная походка, Цири показалось, будто она чувствует на себе его хищный взгляд, ощущает во рту горьковато-соленый привкус. Тогда она заставила себя приглядеться и понять, что беспокойство вызвал в ней обычный эльф, проходящий мимо. Неужели до конца дней своих она будет бояться острых ушей и эльфийской речи? Нет, на этот раз не могло быть сомнений. Цирилла сидела на полу, наблюдая за тем, как солнечный луч скользит по кафелю цвета индиго. Добрый доктор… Она помнила его голос так хорошо, что не может выкинуть из головы спустя четыре года свободы, она помнит его запах, его интонации, ауру, что окружает ублюдка. Цири встала с пола слишком резко, голова снова закружилась, заставляя ее притормозить. «Нужно собрать вещи, нужно уезжать отсюда, нужно бежать как можно дальше», – подумала она, врываясь в свою единственную комнату. Старый чемодан, отданный ей одной из соседок, упал на пол с громким лязгом, скудные пожитки Ласточки посыпались в него. Она не успела нажить много одежды, всю мебель в доме обеспечила хозяйка квартиры, только столовые приборы и некоторые элементы интерьера пришлось купить самой. Несколько статуэток, подаренных редкими знакомыми, она оставит здесь в подарок Йен, вазы и горшки, купленные на собственные деньги – тоже. Картины… Цири почувствовала себя дурой, вспомнив о том, что пыталась создать здесь уют. Неужели неясно, что ей нигде не будет места? Должна же она оставить после себя хоть что-то хорошее, пусть оставит все, что успела скопить. Ласточка закусила губу, снова сжимая пальцы на запястье, горящем, будто на нем только-только поставили клеймо. Цири готова была кричать от боли, от несправедливости, свалившейся на нее, но приучила себя быть тихой. Она продолжала паковать вещи, когда раздался звонок. Йеннифэр, элегантная, утонченная и женственная, какой Цирилле никогда не быть, установила на дверной звонок птичьи трели, и Ласточка вздрагивала каждый раз, слыша зов соловья. Звук прошелся по пустому коридору, после прошел по нему вновь. Она взглянула на треугольные часы на стене: пять часов вечера. Сколько Цири просидела на полу кухни, цепляясь за страхи? На цыпочках Цирилла прошла по короткому желтому коридору, стены которого щедро усыпали белые цветы. Неужели он шел за ней через весь город, чтобы загнать в ловушку и снова забрать? Цири медленно соображала, куда ей следует бежать. Третий этаж, в окно прыгать нельзя… Только если удастся достать до этого чертового дерева. Она приподнялась, чтобы взглянуть в глазок, заставила себя увидеть собственный страх, ужаснуться, чтобы точно увериться в том, что бегство – теперь единственно правильная мысль. Пальцы вспотели… Ласточка увидела, что за дверью стоит она. Хозяйка квартиры, мадам Йеннифэр пришла навестить ее. Она бывала тут часто, относилась к Ласточке тепло, словно к дочери, которую так и не успела родить. Кокетливая черная шляпка, оббитая бархатом, опоясанная белоснежной шелковой лентой, широкими полями прикрывала часть ее лица, женщина неторопливо переминалась с ноги на ногу: новые туфли натерли. – Милая, я слышу тебя прямо за дверью, – с улыбкой сказала она, смотря прямо в глазок из-под солнцезащитных очков в черепаховой оправе. – Может, перестанешь уже держать меня в прихожей? – Да… – скинув оцепенение, ответила Ласточка. – Да, конечно. Один замок, второй, задвижка, задвижка, цепочка. Цирилла впустила гостью внутрь, и Йен первым же делом кинулась к ней с объятьями. Ее руки были теплыми: напитались солнцем даже сквозь безупречно белые перчатки, которые та носила, опасаясь малейших следов загара или пигментных пятен. Цирилла думала, что это – чересчур по-мещански, но ни разу не рискнула дать хозяйке совет. – Что случилось? – спросила она, улыбаясь. – Все прошло не так хорошо, как ты планировала? – пыталась узнать она, увидев, что прическа Ласточки сбилась, а под глазами ее залегли тени от потекшей туши. Цири чуть не засмеялась в ее хорошенькое лицо. Девушка поджала губы, осторожно кивнув хозяйке квартиры, в которой провела последние три с половиной года. Йеннифэр медленно скинула тонкое весеннее пальто, повесив его на свой любимый крючок, тот, что изготовлен в форме головы белоснежного единорога. Она прошла на кухню, с любовью оглядывая стены маленькой, но уютной квартиры. Сама женщина не жила здесь уже очень давно. – Если хочешь знать, я провела прекрасный вечер! – похвасталась она, показывая свои ровные красивые зубки. – На углу третьей и пятой открыли новое кабаре, и это… Это так необычно для нашего города. – Да, – ответила Цири, пытаясь скрыть нервную дрожь. – От нас… Они будто прячут всю радость. «Они». Так все вокруг называли правительство, отчаянно избегающего нового конфликта. Не все эльфы ответили перед законом, не всем им пришлось поплатиться за свои злодеяния, и человеческие правители делали вид, будто ничего и не произошло. У них не было возможности победить в очередной схватке с ожесточенным врагом, и обе стороны конфликта отчаянно хватались за возможность сохранить тот шаткий мир, которого они достигли путем долгих переговоров. Тему войны избегали фанатично, но дразнить народ праздничными гуляниями никто не решался. Несколько кафе открылись всего год или два назад, танцплощадка, работавшая по выходным – не раньше позапрошлого месяца, прошедшие ужасы войны люди еще не привыкли к веселью. Даже такие, как Йеннифэр, жившие вдали от боевых действия и настоящего голода, выходили из дома реже, чем до случившегося. – Да, правительство обрело на нее монополию, – грустно кивнула Йен. – Но время течет быстро, вот увидишь, совсем скоро мы сможем забыть обо всем. Она привычно положила ладонь поверх ее руки, и Цири вздрогнула. Как легко ей было говорить об этом… Иногда Цири находила в своей душе место для горькой зависти: Йен никогда не видела того, что пришлось пережить ей самой. Ласточка плотнее сжала губы, поднимаясь с места. Она поставила полный воды чайник на новенькую газовую плиту, возвращаясь к маленькому квадратному столику. Йен, как это обычно и бывало, принесла с собой сладости. Мармеладные конфеты со вкусом сахарной розы, яблочную пастилу, пряное печенье из настоящей овсянки. Цирилла никогда не спрашивала, где она их берет, потому что знала, что ответ ей не понравится. Ее связи всегда казались Ласточке несколько… Опасными. По-другому сложно назвать дружбу со спекулянтами и криминальными авторитетами. – Итак, твое собеседование, – начала Йеннифер, поправляя безупречно уложенные смоляные волосы. – Смею предположить, прошло не так хорошо, как мы планировали? О должности Цири рассказала сама Йен, однажды заглянув к ней, чтобы выпить чашку чая. Появившись в городе три с половиной года назад, она устроилась на работу переводчиком с эльфийского: не пыльно, можно даже не выходить на улицу, да и платят куда выше среднего. Меньше всего Цири хотелось стоять у станка. Йеннифэр всегда говорила, что знает: Цири может достигнуть большего. Такая молодая, такая хорошенькая, самовольно заперла себя в четырех стенах. Куда это годится? – Да, – подтвердила ее догадку Цирилла. – Можем больше не развивать эту тему, – не спросила, но утвердила она. – Я… Йен, прости, мне нужно сказать тебе что-то. Она напряглась, отводя взгляд. Светло-зеленые глаза Ласточки потеряли свой блеск, искорка бежала. Йеннифэр приняла ее, помогла обосноваться в этом маленьком военном городке, она была здесь единственным ее другом, она помогала Цирилле во всем, а теперь та пыталась уйти, не простившись. Йен подарила ей прекрасную возможность: объясниться сейчас, придя сама, и Цири сглупит, если упустит ее. – Мне нужно бежать отсюда, – выпалила она слишком тихо, но хозяйка квартиры смогла разобрать слова. – Что? – спросила она, выгибая тонкую бровь. – Мне нужно уехать отсюда, Йен. Мне нужно уехать как можно скорее, – пыталась объясниться встревоженная Ласточка. – Собеседование прошло плохо потому, что тот, к кому я хотела устроиться в помощники – Аваллак’х. Иронично, правда? Йеннифэр отшатнулась, будто вместо ответа получила пощечину. В ее ярких фиалковых глазах плескалось сомнение, смешанное со страхом. На красивом лице женщины уже пару лет назад появились первые морщинки, и сейчас Цири могла видеть их особенно четко, пытаясь навсегда запомнить ее лицо. Она уже сейчас понимала, что ей будет не хватать ее мягких заботливых рук, ее советов, звука ее строгого, но приятного голоса. Быть может, Йен позволит Цири забрать с собой флакон ее любимых духов? Ей самой никогда не достать такие. – Ты уверена, Цири? – спросила она, поднимаясь с места, когда Ласточка покинула свое. – Ты уверена? Он видел тебя? – Нет. Он… Он стоял ко мне спиной большую часть времени, а когда обернулся, я уже выбежала из его кабинета. – Так, может… – Не может! – закричала девчонка, сжимая кулаки. – Не может, Йен! Она не может не узнать его. Даже сейчас, сейчас, когда прошло столько времени. Цири не желала вспоминать его, но тело помнило лучше. Едва она услышала, как Аваллак’х, смеясь, рассказывает кому-то о встрече, оно подернулось нервной дрожью, над губой выступил липкий холодный пот. Она знала, чей это голос. Ласточка невольно подумала о том, что могло бы случиться с ней, услышь она того другого… Смогла бы она не упасть в обморок? Да, Эредин бы учуял ее, наверняка сорвался бы с места, как ненормальный, и изорвал бы в клочья за то, что посмела бежать. Нет, нет, ей нельзя столкнуться с ним. Цирилла снова закусила губу, поднимаясь с места. Ей требовалось ходить, мешать мысли, застрявшие в голове. Йеннифэр, побледневшая, все еще не верящая ее словам, наблюдала за всплеском эмоций молча. Она не находила слов, чтобы успокоить Цири. Чайник засвистел на плите, и плечи Ласточки вздрогнули, будто где-то прозвенел выстрел. Йен подбежала к нему, чтобы снять с огня, но обожгла свою бесконечно белую руку, дотронувшись до раскаленной ручки. Она шикнула, резко отпрянув, и Цири торопливо достала из дребезжащего холодильника форму со льдом. – Цири, – говорила Йеннифэр тихо, прижимая лед к ожогу. – Я не собираюсь обесценивать твои страдания, только послушай меня внимательно. Тебе не кажется, что ты можешь… Можешь быть не в себе после всего, что случилось? Можешь сделать поспешный вывод? Нет. Пока этот вопрос не прозвучал, Ласточке так не казалось. Она точно знала, что видела Аваллак’ха несколько часов назад, точно знала, что полынью и анисом пахнет его халат, точно расслышала его манеру речи. Цири готова была заплакать, когда сомнения закрались в ее разум, вновь и вновь прокручивая события минувшего дня. Может, ей померещилось? Может, она так долго боится и ждет встречи, что разум спроецировал ее, удовлетворяя желание? Цири опустилась на стул, чувствуя, как колотится ее сердце. Йеннифэр положила руку поверх ее сцепленных ладоней, пыталась заглянуть в зеленые глаза девушки, ставшей ей подопечной. Молчание густело вместе с темнотой, расцветающей за окрашенным белой краской окном, и Ласточка не решалась отвечать на вопрос хозяйки квартиры. – Цири, я могу попросить тебя не рубить с плеча? – спросила она. – Я все узнаю точно, добуду тебе фото и личные дела, если пожелаешь, чтобы точно знать… – Йен, если это он… – начала девушка тихо. – Если это он, Йен, мне нужно бежать уже сейчас, уже сегодня. – Цири, пожалуйста. Ее голос дрогнул, и Ласточка подняла глаза. По щекам хозяйки ее небольшой, но самой уютной на свете квартиры, катилась крупная слеза, и в ней девушка видела свое размытое отражение. Она кусала свои тонкие губы, пытаясь собраться, но тщетно, маска уже спала с ее красивого лица. Йеннифэр впервые проявляла при ней слабость, впервые позволила себе быть уязвимой. Малиновка остановила песню, за окном начиналась ночь, и чертов чайник давно остыл. Цири и Йеннифэр сидели в тишине кухни, не включив света. Они хотели рассказать друг другу многое, но тишина так успокаивала, дарила долгожданную минуту перерыва, что никто не смел отнять ее. Йен больше не плакала, но Цири чувствовала, как дрожат ее руки в ее ладонях. – Когда мне было семнадцать, я убежала из дома, – начала женщина шепотом. – И с семнадцати до двадцати двух я жила со взрослым мужчиной. Бывшая жена Лора развелась с ним несколькими годами ранее, оставив ему только кошку. Ужасной дурищей была эта кошка, знаешь, – сказала она, выдавив из себя улыбку. – Кошку, – повторила Цири, внимая ее словам. – Я всегда завидовала Лоре. Она была старше него, а я – младше, у нее была прекрасная фигура и внешность юной оперной актрисы, она была лучше, чем я… Самое худшее, что мы с ней были в одинаковом положении – властный отец выгнал нас обеих из дома после отказа в особенно порочной близости, вычеркнул, и у меня, и у нее не было семьи и поддержки, мы обе были одни перед лицом опасности. – Но, Йен, ты… – начала Ласточка, но не сумела закончить. – Одни. А потом мы с тем мужчиной расстались, у него осталась все та же дурища кошка, а у меня появился еще более взрослый муж. В какой-то момент и тот разведенный мужчина снова женился, и вернул несчастную кошку своей одинокой бывшей, Лоре, но в плохом состоянии: ожиревшую, с проблемами почек. Цирилла невольно вспомнила фотографию, которую Йеннифэр сняла со стены, едва въехала новая квартирантка. Черная круглая рамка, черно-белое фото, на обороте которого виднелись следы чернил. На ней была Йеннифэр, юная, с вороными кудрями, рассыпавшимися густой копной по плечам и спине. На коленях у нее сидела длинношерстная белая кошка, кусающая ее руки. – Лора жила одна, и я узнала, что после бурного романа в молодости у нее был гепатит С, а в какой-то момент на ее шее даже появилась опухоль. Не знаю, помнишь ли ты те времена… Нарастало напряжение между двумя расами, и врачам было не до гражданских. Ее бросали из одной больницы в другую: то ли абсцесс, то ли воспаленный лимфоузел… И некому было помочь. – Помочь? – спросила Цири. – О, в юности у нее было много друзей, только никто все равно не пошел с нею в больницу, не ругался за нее с врачами, не выбил ей место в больнице. Она умерла в сорок два года, потому что это оказалась четвертая стадия онкологии, Цири. На съемной квартире. Одна, – рассказала Йен, сделав глубокий вдох. – А кошка после ее смерти просто потерялась. Цири плотнее сжала губы, чувствуя, что Йеннифэр собирается с силами, чтобы продолжить свой печальный рассказ. В кухне пахло сладостями, принесенными Йен еще в обед, Ласточка понимала, что теперь хочет есть, аппетит возвращается. Она молчала, сжимала в руках взмокшую ладонь Йеннифэр, чувствуя, что ее начинает бить щекочущая нервная дрожь. – А кошка сложная, Цири… Ей нужна была диета, спецкорм, массаж по совету ветеринара. Когда я узнала, что кошка просто пропала, я плакала в душе около двух часов. – Из-за кошки? – спросила Цири наивно. – О… К тому моменту я осталась вдовой, вновь осталась одна. Я не могла завести кошку, потому что если я умру, о ней некому будет позаботиться. У меня нет никого, кто будет заботиться обо мне в болезни, Цири, никакого тыла. И я плакала не за кошку, я ревела от страха. Я – это Лора, просто моложе. Когда она умерла, мне было двадцать семь, а теперь через три года мне тоже будет сорок два. Цирилла не отвечала, она понимала, что сейчас Йен нужны не слова. Девушка обняла ее, обняла крепко, прижимая к собственной груди, чувствуя, как крупные слезы смывают с глаз Йеннифэр тушь и пачкают ее безупречное изумрудное платье. Цири и сама почувствовала, что плачет вместе с ней, что чувствует этот страх, что в горле ее встал ком из досады и ужаса. Цири точно знала, что хочет остаться одна? Они были вдвоем, вот уже три года – вдвоем, с тех пор, как Йен стала заходить чаще и задерживаться дольше за чашкой чая. Они считали друг друга родными, и только сейчас девушка поняла, какую боль может принести ей, уехав из города под покровом тихой весенней ночи. – Уедем со мной? – спросила Ласточка тихо. – Я все проверю, – возвращая голосу уверенность, сказала Йен. – Я все проверю, и, если ты права, я лично найду способ пройти через границу нам обеим. А пока… Цири, я могу сделать тебе небольшой подарок? Ласточка ответила не сразу, все еще чувствуя слезы на своей груди. Конечно, она может попробовать.