Разделим одно на двоих

      В омежьем теле совсем некомфортно. Особенно температура тела, которая постоянно меняется, и его бросает то в жар, то в холод.       Ему бы хотелось не потеть так сильно, не пить так много воды, а после и вовсе замерзать из-за липкого холода по всей коже. Его нормально так колбасит. Донхёку даже кажется, что это не прекратится, и его это жутко пугает.       Где-то под ребрами неприятно ноет, а чувство полной опустошенности всё усиливается. В какой-то миг это чувство перерастает в страх, и он не спит целую ночь, с утра желая лишь о собственной смерти. От своей беспомощности волосы рвать хочется.       Раньше Донхёк бы посмеялся над тем, кто не может контролировать чувства в сложных ситуациях, но сейчас, попав по полной, он понимает, что ему не до смеха. Особенно сложно перестать думать о чем-то плохом, это просто затуманивает его разум.       Он не глупый, он все понимает — его душа не принимает его сущность. Он слишком долго верил, был убежден, каким он будет, кем он будет. А сейчас, когда его сознание перевернулось, перевернулась и душа. Ему плохо, и он не знает, как помочь себе, как снова почувствовать ту легкость, ту беззаботность, что была прежде.       Он смотрит на часы десять минут, двадцать минут, и чем дальше, тем меньше желание куда-то выходить из своей комнаты, тем больше дыра в его голове. Ему страшно, что его так затягивает. Совсем немного, но ощутимо.       Со всей силы откинув одеяло, он ползет к шкафу, выбирает любимую черную толстовку, джинсы и уходит. Он не может сидеть в четырех стенах, так еще хуже — думает он. Если уж страдать, то не дома, а среди людей, так проще.       На улице в семь утра народу немного. Люди никуда не спешат, занимаясь по дороге своими делами. Донхёк наблюдает за ними, расположившись на скамейке прямо рядом с каким-то кафе, и ему постепенно становится легче. Не так, чтобы совсем, просто спокойнее. Он даже улыбается незаметно, подставляя лицо первым весенним солнечным лучам, расстегивает молнию на куртке и наслаждается чистым воздухом. Намного лучше.       Прошлявшись по улицам около часа, омега возвращается домой и быстро собирается в школу. Он не хочет падать в глазах учителей, он же такой трудолюбивый и «примерный» ученик. Надо прилежно посещать все занятия, а после у выпускников начнутся экзамены, и он будет свободен.       В школе на удивление слишком шумно, все радостные в предвкушении каникул. И Донхёк мысленно тоже к ним присоединяется. Только мысленно, конечно. Походы в туалет ведь никто не отменял. Ладно хоть сегодня не так много занятий: математика да две физики. Переживет как-нибудь.       Его любимая кабинка после первого урока почему-то занята, он даже слышит какие-то странные звуки, но просто не хочет думать о том, что за этой дверью происходит. Неужели так сложно заниматься этим вне школы? Тупые альфы.       Он быстро проскальзывает в соседнюю и пшикает на себя сразу четверть небольшого флакончика, а то мало ли что этому придурку за стеной придет в голову… Он то альф хорошо знает, дружит с ними всю жизнь.       Омега прислоняется спиной к дверце кабинки. Нужно, чтобы запах немного пропитался в кожу, иначе будет бесполезно.       «Как же хорошо, что этот кучерявый придурок ни о чем не догадался, иначе мне бы пришел конец. Большой и непросветный. Такой мудак бы точно всем растрепал».       Буквально через минуту дверь соседней кабинки открывается, и Донхёк слышит удаляющиеся шаги, а после чувствует легкий запах сигарет.       — Снова ты? — по всему помещению раздается знакомый голос, омега даже вздрагивает.       — И ты? — встречный вопрос.       — Я тебя по запаху узнал. Такой ужасно сильный запах, вон даже из соседней кабинки пацану пришлось уйти, не смог выдержать, — врёт. Надеется омега.       «Тогда какого фига ты еще здесь?» — хочет ляпнуть Донхёк, но замолкает. Приоткрывает дверцу, почти совсем выходя из кабинки. И охуевает: этот придурок стоит прямо посередине коридора и курит!       — Ты совсем? Даже уже не скрываешься.       Блондин поднимает в вопросительном жесте брови, а после глубоко затягивается и, быстро сделав навстречу два больших шага, выдыхает весь дым прямо в лицо омеге. У Донхёка ужасно слезятся глаза, першит в горле, а в носу будто пустыня. И все это сразу. Ему кажется, что он задыхается, поэтому судорожно машет руками и вообще, он так сильно испугался, что даже шага в сторону от дыма не додумался сделать.       Через несколько долгих секунд его за локоть тянут к кислороду. Он будто заново учится дышать. После нескольких глубоких вдохов он понимает, что уже может нормально думать. От этого осознание медленно приходит в его голову, и вот у него появляется единственное желание: «Убить!».       — Сука! — слегка севшим голосом злобно проговаривает омега, поворачиваясь в сторону своей цели.       И видит, что очкастый смеется! Да еще и такой улыбкой простачка, что сразу и не поймешь, какая он на самом деле мразота.       — Меньше бузить будешь, а то прямо как моя девушка — постоянно бубнишь, — и уходит, пока Донхёк придумывал план «Как прикончить кудрявого и не быть пойманным».       Как так получилось, что сам Ли Донхёк не смог поставить на место какого-то альфу? Ну ничего, у него есть завтра целый день, чтобы заставить того поплатиться за свои поступки.       Медленно на лице омеги появился почти что хищный взгляд. Донхёк даже взбодрился, и жить как-то сразу захотелось.