отпылали наши корабли;

      не любит бабочек и мотыльков. усталость с накопительным эффектом давит на виски, разбивает сознание_реальность на мириады мелких пикселей, которые разлетаются, что мотыльки ночные при включении лампочки. разлетаются в хаотическом порядке, облепляют глаза, губы, нос, кожу — все, до чего только могут дотянуться их крылья. оставляют на всех поверхностях свою бархатную_пудровую пыльцу, которую уже устала вдыхать, пытаясь наполнить легкие кислородом, но понимая, что вместо живительного о-два получает песок в самую глотку. по самое не хочу. и кашель уже не помогает, попытки выплюнуть — тоже, и ничего не остается как все больше заглатывать. чтобы в конце концов почувствовать, что близок тот час, когда сделать очередной глоток воздуха не будет сил. и [возможно] даже она ждет этого момента, этой точки невозврата, чтобы раз и навсегда похоронить этих гребаных мотыльков под глыбами льда холодного. заморозить их, обрезать крылья, осыпать всю пудру... и никогда больше не чувствовать их прикосновения к своей коже. да, наташа до оскомины на деснах ненавидит мотыльков.        нас меняют обстоятельства, меняет то, через что нам приходится проходить [рыжая согласна с этим]. меняет с ног до головы, снимая налет прошлого скальпелем острым и надевая новую маску. ту, с которой жить проще, пока что-то вновь не изменится. за эту гребаную жизнь так и не научилась подчинению. выполнять приказы — да, но не подчиняться. строптивая, гибкая, хлесткая, что струна виолончели, готовая в любой момент сорваться с петель и разрезать мощью своей все на пути встречном. научилась жить с пониманием // принятием ситуации, в которой оказалась много-много лет назад, научилась даже делать вид, что все в порядке, все устраивает — не прикопаться; а расплавленная в крови сыворотка только способствовала этому. только вот внутренние кошки с каждым годом царапают нутро все сильнее, сдирая верхний слой эпидермиса наживо. да и кошки с каждым годом становятся все умнее: учатся заливать открытые раны высокопроцентным уксусом и сверху присыпать содой. и вроде обезвреживает, но при этом боли причиняет адовые. и от того лезвие четко прочерченных дорогой помадой [несмотря ни на что всегда выбирала дорогую косметику] губ с каждым разом становится все острее, цвет глаз все ярче дополняют контактные линзы, превращая светлый_нежный хризолит в насыщенный глубокий изумрудный берилл. и чтобы не случилось беды [трагедии] научилась ослаблять силу натяжения тетивы звенящей [дабы та не вонзилась кому-нибудь в сонную]. научилась порой отпускать себя. сама. с высокой колокольни чхать на все правила. делать шаг вперед и не_ощущать на запястьях и шее горячих веревок и пут. шаг вперед туда, где когда-то все началось.       она помнит эту страну [или это снова искусная игра, а русской просто хочется в это верить?]. у всего всегда есть свои истоки // посевы // места, где зерно попало в почву и пустило свои корни. всегда есть такие места, которые, кажется, лечат лишь своим наличием. наташа хочет верить в это. хотя бы в это, потому что больше веры уже почти не осталось. и потому она возвращается сюда, как написал пушкин — в родные пеннаты. каждый раз переступая порог этой затхлой квартирки, она старается переродиться. отсечь все ненужное, все грязное, черное и неправильное — оставить это все там, далеко. да, она верит, что эта страна сможет зализать раны шершавым языком верного пса. и вполне возможно, эта вера заложена на подсознательном уровне [еще в красной академии девочек знакомили с нюансами человеческой психологии], но она есть. и в какой-то момент нат ловит себя на мысли, что готова разделить этот язык с роджерсом. только с ним. отряхивает наваждение и сбрасывает с ресниц смольных морок. — пищу для размышлений... повторяет на выдохе-полустоне, — стив, я устала размышлять. я боюсь, что в один момент, пока я буду это делать, кто-нибудь воткнет мне нож в сердце. или не мне, а кому-то кто мне близок. и тогда уже не отделаешься простым шрамом. она намеренно вспоминает ситуацию под одессой [пусть и не озвучивает ее] и снова в который раз обходит стороной историю с бартоном. пока она не готова к этому. не готова раскрыть все карты и вывернуть кожу живьем наизнанку. не готова к тому, что может последовать дальше.        — ты мне говоришь про свет из задницы? окстись, роджерс! по ходу этот подрыв повредил не только твои ребра и ногу, но и нехило шандарахнул по голове! в том то и дело, что нельзя! послушай, я не спорю, может быть раньше барнс и был ... хорошим, но это было раньше! но я, лично я, знаю его по-другому. и никакой свет, льющийся из его задницы, не способен затмить те реки крови, которые он за собой посеял, став зимним. это скверно, но жизнь не поставить на паузу, не остановить, не заставить двигаться в обратном направлении, как бы усердно не пытался повернуть вспять стрелки жизненного фатума. шестеренки слишком сильны, а пружины больно уж крепко выдерживают весь накал событий. ось не гнется // не растягивается // не смягчается, а лишь закаляется с каждым новым нажимом. как в русской классике у островского. неподвластно. нам неподвластно знать заранее то, что в итоге станет собственной могильной плитой. тем самым последним ржавым гвоздем [вбитым в основание самой дорогой рукой] // горсткой земли [брошенной тем самым человеком, которого ради готова была ступить босыми ногами в самое пекло геенны огненной]. нам не дано начертить историю так, как того хотим сами. не дано взять в руки пульт и отмотать кадры назад, чтобы заменить их, или вовсе выбросить из общей картины. мы способны лишь предчувствовать // предугадывать [кто-то назовет это интуицией, кто-то чем-то еще] тот самый конец приближающийся, что будет оседать пылью на деснах, скрипеть песком на зубах и застревать в горле комьями чернозема [от которого хочется отплеваться, даже, если нужно, вместе с гландами // легкими]. приближение конца всегда ощущается. ты не можешь назвать точных дат и ситуаций, не можешь до конца спрогнозировать весь сценарий. но ты однозначно это чувствуешь. на уровне невидимых глазу фибр и эмоций. на уровне психосоматики. знаешь, что рано или поздно — наступит финал. тот, в котором нет места хэппи энду. и потому под подушкой прячешь уже не мягкие игрушки, а заточенный с вечера нож или русский ствол без серийных номеров. по утрам завариваешь не чашку крепкого кофе, а сперва стоишь под струями горячей воды, чтобы смыть ночное наваждение [ладно, будем честны — кошмары]. и с каждым днем это наваждение все более ощутимое. холодные пальцы-щупальца уже почти поселились под верхним покровом кожи, и абсолютно не желают уступать свои места. они царапают изнутри. медленно и ноюще. по дюйму_миллиметру. показывают свое превосходство. насмехаются, оставляя лишь наивную и такую бессмысленную возможность скрипеть зубами [или же расцарапывать ту самую кожу. до крови. до мяса. до костей. но тогда обладатели тех самых щупалец станут тихо посмеиваться]. и ты пытаешься сдерживаться, абстрагироваться. пытаешься даже принять происходящее, но контакты нервов уже слишком оголены, и достаточно одной малой искры, чтобы выбить эмоциональные пробки напрочь.        стивен говорит. снова. много и опять в оправдание. ищет все возможные варианты обхода, и наташа не выдерживает. резко отряхивает мужские объятия [и моментально начинает ежиться. толи от холода. толи от нехватки чего-то большего]. она и правда устает порой от его наивности и искренней веры в то, что люди меняются. устает, и стоило бы бросить все это, перестать доказывать обратное и дать реальности разбить этот гребаный хрустальный гроб, чтобы выпустить наружу демонов. но ... понимает, что не может этого сделать. заглядывает глубоко в глаза напротив и на этот раз не мешает кэпу вжимать себя в объятия. не сопротивляется, хотя в глазах селит неодобрение. — нет, стив, я не сгущаю. я просто реально смотрю на вещи. да, в гидре состоят не агнцы небесные, и может все то, что ты говоришь тоже имеет право на существование. но ты никогда не сможешь меня убедить в безгрешности зимнего. выдыхает, делает глубокий вдох и вывешивает почти тягучую паузу в воздухе. — и знаешь, да - ты прав. я бы пережила. но я этого не хочу. не хочу...