sodoma et gomora

Боевой транс воет в ушах и покалывает кожу. На столе драгоценными камнями — россыпь заряженных боевых амулетов: завтра идти с Ротой глубоко в пустыню. Влад знает, что от него зависят десятки жизней, потому старается, выплетая заклинания, запутываясь пальцами в растрепанных разноцветных нитях изнанки, уходит в транс слишком далеко. Шаги шуршат за спиной — у входа в его комнату. Почувствовав на себе взгляд, слыша зазвеневшие ниточки контракта, Влад тут же опоминается и отворачивается, пытаясь спрятать от Яна искаженное магией лицо; вдруг жутко стыдно показывать ему свою нечеловеческую натуру да зубастую пасть. Помимо воли сжимая руки в кулаки, Влад чувствует, как в кожу глубоко врезаются когти, рассекают ее, вскрывают, тонкую и мертвенно-бледную, тоже не совсем людскую. Он хочет вернуться обратно, тотчас же, мгновенно, но только что сотворенное Высшее заклинание не отпускает так просто, удерживает на цепи в зыбковатом мареве магии, меняющем комнату. Проклиная, внутренне содрогаясь от ярости, от желания быть человеком — в кои-то веки: просто быть настоящим и обычным, — Влад застывает, глядя в окно поверх стола. Раскрашенная закатным солнцем Столица шумит и живет, врывается звонко в открытую форточку… Он вздрагивает, когда ощущает прикосновение: теплая рука скользит по виску, аккуратно очерчивает скулу — остро высеченную, режущую взгляд. Ян всегда прикасается едва-едва, чутко ловя его реакцию и готовясь отдернуть руку, как бы обжегшись, если что не так. Влад хочет сказать хоть что-нибудь, но слов никаких нет, звуки не собираются в них. — Не надо отворачиваться, — вздыхает Ян, когда Влад пытается отстраниться, отступить куда-то в сторону. — Слышишь?.. Ты — не это лицо, не чудовище из зазеркалья. Ты человек, ради которого я без сомнений застрелил Создателя, и я никому не позволю так о тебе думать, даже тебе самому!.. — Будешь бить? — насмешливо, с трудом — сквозь острые мощные клыки, говорить неловко и непривычно. Ян слишком близко. Пальцы опять оглаживают, запоминают лицо, порхая по нему невесомо. Влад растерянно рассматривает его, так и чувствуя, что его ласково касаются за ухом, как будто почесывая, точно большого дикого пса. Эта мысль как раз и бьет в самое нутро, шарашит глухо по затылку, напоминает о нечеловеческой, звериной природе, и он из последних сил рвется из боевого транса, выдирается, чуть клочья кожи на изнанке не оставляя… — Стой! — Его неожиданно дергает назад сила Всадника, уверенная, властная, которой нельзя не подчиниться. — Стой, оставь, — шепчет Ян смущенно, сам ошарашенный своим резким вскриком, приникает лбом ко лбу, лицом к лицу, продолжая гладить Влада по волосам — как будто заглаживать вину за вспышку, дергано, но очень живо. — Нет, останься так, ладно?.. Он говорит еще что-то, но Влад не слышит, полностью теряется, сдается и поддается слабости, просто замирает, вдыхая его горьковатый и знакомый табачный запах, уже чувствуя, как грохочет давно мертвое сердце загнанным ритмом, как маячит перед глазами ломкая грань. Боевой транс обостряет ощущения донельзя, жаром растекаются легкие, почти невинные прикосновения тонких пальцев к лицу, кожа плавится. Пальцы скользят по челюсти, под ней, и Влад инстинктивно запрокидывает голову, подставляясь горлом — самым доверчивым жестом Преисподней — под мягкие поглаживания, аккуратные, точечные, как и всегда. Влад хочет чувствовать его сухие губы на коже, хочет попробовать, как в боевом трансе ощущаются короткие укусы, от которых его всегда пробивает током по позвоночнику, но Ян только дотрагивается увлеченно, изучает. И это сильнее любого здравого смысла, царапающегося в мыслях злобной кошкой. Прикасается к плотно сжатым губам кончиками пальцев, очерчивает, чуть надавливает — и Влад совершенно не может сопротивляться, хотя клялся себе не раскрывать пасти: знает страх перед собаками и не желает его пугать… Ян усмехается, исследуя его клыки, прикасаясь опасно и доверчиво, обкалывая подушечки пальцев. Дыхания не хватает, Влад прикрывает глаза, лишь чувствуя приникшего к нему огненно-пылающего Яна, его пальцы, скользнувшие по языку — что-то и неловкое, и неправильное, слишком развязно-дикое… Все мысли заканчиваются одновременно, когда Ян прижимается горячими губами к его губам, заставляя от неожиданности распахнуть глаза, метнуться, дернуться; держит крепко, не позволяя отстраниться, — только рухнуть глубже в отчаянный поцелуй. Горячий язык скользит по небу, рот наполняет густая черная кровь Всадника — значит, задел, задел все-таки! — но Яну, кажется, совершенно все равно: он целует долго, топко, не позволяя вдохнуть… Он отстраняется на долгое мгновение, когда они оба перестают дышать. Все еще уверенно держит Влада за плечи, ухмыляется широко, ярко, немного опасно — окровавленными темными губами, блестит глазами, а Влад тяжело дышит, с хрипом — наконец-то снова вспоминает, что сердце у людей должно стучать. Ян целует не человека, режется о зубастую песью пасть, но упрямо приникает снова, и Влад снова проигрывает, не способный противостоять. Покоряется, позволяет — до больного головокружения, до выжигающего изнутри жара. Кровь Всадника крепко пьянит, вынуждает забыться. — Ледяная, — шепчет Влад зачем-то. Кровь никакая на вкус — текучий мрак, жидкая пустота, пугающее ничто. — Как будто холодную сталь целовать, на мече клясться… Несмотря на распахнутую форточку, воздуха нет; ему кажется, что Ян алеет скулами, но, быть может, это последние солнечные лучи яркими масляными пятнами скользят по коже. А потом Ян тянет его на себя, назад, заставляя отступать от стола — к кровати. — Оставь, — снова просит Ян, как только может говорить. — Оставь, какая, Денница, разница, — шепчет горячечно, сбивчиво, целуя лицо, бледную кожу, веки прикрытых глаз. — Я тебя не боюсь. — А в начале боялся… — вскидывается Влад, вспоминая первую их встречу и мутные сны, в которых он являлся. — Никогда, — упрямо и уверенно мотает головой Ян. Обнимает, шарит руками по телу, заставляя тянуться навстречу незаметно. — Ты мне веришь? — Верю, черт с тобой, но… И он правда верит, иначе не позволил бы стащить футболку рывком и опрокинуть на постель, сладко-ломко пытать прикосновениями и полуприкосновениями. Ян — инквизитор, ничем из него не вытравишь; у него руки властные и ласковые, а Владу всегда интересно наблюдать, как в нем просыпается голодный урчащий зверь, прорывается сквозь правильную приличность. Это инквизиторское в нем жадно пьет чужие эмоции, заносит в память каждый вздох. Губы искусаны тоже в кровь, хотя Влад и знает, что с ним невозможно молчать: вытащит, подцепит крюком, доведет до жалобного влажного стона, бьющегося совсем на грани со скулежом. Ян только проводит пальцами, скользя по ребрам, как на струнах играя, по надписям на них аккуратно — они греют, обжигают магией, заставляя вскидываться. Позволяет поменяться местами, ласково-прищуренно следит за Владом, вскрикивает от неожиданности, когда он за нити изнанки дергает с силой, неловко творя магию и заставляя одежду оказаться где-то позади, на полу. На изнанке сама душа выставлена напоказ, нагая, но от прикосновения обнаженного горячего тела Ян часто хватает воздух ртом. Черные когти скользят по бледной коже, чудом не рвя ее, Ян вздрагивает всем телом, выгибаясь. Всегда голоден до опасности и адреналина, потому сейчас кусает губы, чтобы не захлебнуться стоном. — Ты больной, — шепчет Влад восхищенно, упиваясь его взглядом. — Ты тоже, — задиристо ухмыляется Ян, пальцами впиваясь в волосы, тащит его к себе, жадно обжигая губы дыханием, глядя в глаза увлеченно, искренне. Черная кровь на его белых шрамах — голову кружит. Пальцами по выступам костей, дрожью отзывается, а Ян обводит печати на его спине — наугад… Жар лихорадочный, сбитое дыхание, а желание знакомое, заставляющее непокорное слабое тело желать прикосновений еще и еще. Ян замирает, глядя мутно, глазами, поволочно темными; Влад утыкается в шею, не кусая — просто касаясь колкими клыками, чудом удерживаясь от желания сомкнуть зубы. — Я же тебя покалечу, — хрипит Влад. Ответом — какой-то сдавленный рык. — С рук транс сбрасывай — можешь?.. — сомневаясь, дрожащим голосом просит Ян. — И ради всего, блядь, несвятого, я не умру, если до меня дотронуться нормально. Скорее, наоборот. Пожалуйста… Влад правда завидует тому, как он способен складывать такие длинные предложения, распятый на сбитых простынях: он бы не смог. Чудом оставаясь в сознании, Влад пробует выпутаться из боевого транса, ткань мира поддается с трудом. Все расплывается, но черного отблеска на руках он не видит, только пятна татуировок… Ян на прикосновения отзывается голодным стоном, гортанный захлебывающийся взвой бьет в уши. Нити контракта тоже стонут, не смолкая; в дикой горячке Влад едва чувствует свое тело: ощущения мешаются, делятся пополам, общие… Вцепившись в спину, Ян царапает по татуировкам на лопатках, заставляя заорать в голос. Мрак шелком облизывает, скользит по разгоряченной коже. Мельком отрываясь от него, от тонкой кожи, которой нельзя касаться губами, Влад смотрит по сторонам, на изнанку… Глаза Яна распахиваются широко, затапливаются сплошной чернотой. И их обоих резко сбивает в общий боевой транс, оглушая, крепко ударяя по голове и заставляя теряться в новых гранях ощущений. Ближе уже некуда. Вокруг беснуется магия, алые разводы, всплески цвета; мрак диким зверем стелется, скользит по стенам — жуткий, завораживающий сюрреализм; и нити, клубки спутанных нитей вокруг, растерзанные ими, перемолотые… Ян запрокидывает голову, разметав волосы по подушке, почти не дышит. Кости ломит, до ужаса жарко. Пламенем адским пылает и Ян в его руках, как будто до сих пор горит. Хочется целовать, пока губы в кровь не сотрутся, желание душит, но Влад слишком боится вцепиться острыми клыками. Мысль мелькает в загустевшем пространстве, ясная и четкая, и Ян сам подается к нему — до потемнения в глазах — и вцепляется поцелуем в клыкастую пасть, скользя по острым зубам. Двигается навстречу, жадно, порывисто, заставляя изнанку тонуть во вспышках ало-черного, цельного. Чувствуя его, пылающего, живого, отзывающегося на каждое прикосновение, совсем не надо думать. Нужен только Ян, насовсем, безвозвратно, выхлебать эту обжигающую магию до дна и полностью отдаться самому. И Влад теряется в круговерти магии, в отзвуках хрипловатого мягкого голоса, вжимая сильное худое тело в надрывно скрипящую кровать. В горле застревает стон, он вздрагивает; изнанка обжигает, взбунтовалась окончательно, и ненадолго Влад теряется, оказывается в полной темноте. После буйно цветущих ощущений, после пика чувств она ударяет под ребра, практически уничтожает. Пугает до дрожи. Его понемногу возвращают обратно теплые руки. Влад все еще трясется, хрипя сорванным горлом, неловко, боясь снова провалиться во тьму. Слепо выпутывается из объятий, падает рядом на спину, бок о бок. Никто никогда не делал такого — и вряд ли он станет с кем-то делиться воспоминаниями, спрячет подальше в закрома памяти… — Воды, может, принести? — слышится тихим шепотом. — Ты как? Он открывает глаза и не видит многоцветие изнанки, только чуть бледное лицо Яна с истерзанными, искусанными губами. Прищуренные, еще немного мутные глаза, смотрящие спокойно. Дыхание понемногу успокаивается. Из боевого транса их вышвырнуло… — Ты какой-то слишком бодрый, — бормочет Влад, язык едва ворочается. — Меня чуть не выжгло нахуй. Нельзя в боевом трансе. Нельзя. Ощущения обостренные, прям по нервам шарашит, техника безопасности, блядь… — И добавляет бессильно: — У тебя очень странный вкус, инквизиторство. — Боевой транс тебе идет, никогда не пытайся меня переубедить. Это… притягательная темнота. Красивая в звериности и дикости. А о вкусах, говорят, не спорят. Они тихо смеются в унисон. Влад улыбается несмело, заглядывая ему в лицо, уже не чувствуя у себя клыкастой пасти, но все еще не рискуя скалиться так широко, как обычно. Ян бережно поправляет сбившуюся подвеску на ключицах, чуть царапая выступающую кость. Мягко касается напротив сердца, наверняка чувствует, как оно заполошно стучит. Изнанка еще рядом, они оба слышат, что она нашептывает, знают, что слова можно не произносить: они звучат магией, выжигаются на костях, ввинчиваются в самую душу. Мысли все еще общие, спутываются; Ян безмолвно просит притащить сигареты, закуривает, глядя в потолок. Дым красиво струится в рыжем солнечном свете. — Спасибо, наверное, — зачем-то говорит Влад, толком не понимая, за что благодарит, коротко выдыхает: — Я… — Я знаю, — отмахивается Ян. — Я тоже. Да. Контракт серебряно звенит.