Зверь

      Это был первый день осени. Обожаю смотреть на детей, бегающих по школьном двору, первоклассников испуганных и ревущих, выпускников, орущих Коржа на линейке, и учителей… Эти милые женщины, я люблю их всей душой, даже с криками и прочими их недостатками, я чувствую, что радуюсь, когда вижу их в новом платье на праздник, заваленных букетами и конфетами, радостных и весёлых, в слезах счастья и румяных от жары или смущения.       Да, люблю всех. Но в этом есть и доля лжи. По-настоящему я люблю только одну.       Глаза невольно ищут эту тонкую длинную фигурку с самого появления на линейке, несмотря на ослепляющее солнце, я не отворачиваюсь и ищу среди сотен голов эти белёсые волосы. Глаза цепляются за каждый приблизительно напоминающий силуэт. Глубоко вдыхаю, почти задыхаясь, вытягиваю шею и сдерживаю тихий вздох.       Где же она? Она тут?       И если бы вы знали, какое счастье видеть её на линейке! Каждый год я боюсь, что она уйдёт со школы и каждый раз радуюсь, видя эту нежную и тонкую фигурку с аккуратно зачёсанными назад короткими волосами. Ольга Михайловна преподаёт в нашей школе уже давно, лет пятнадцать, наверно. Но того природного очарования и загадочного шарма у неё не смогло отобрать даже время. Она была строгой и неприступной, но самой живой и настоящей среди всех учителей, она от души смеялась и ругалась с криками и воплями до вздувшихся вен.       И не было года, когда на неё бы не писали заявлений к директору из-за её непреклонности и иногда странных поступков, она стояла под вопросом об увольнении, как говорили все в школе, но ещё ни разу слухи не подтвердились.       Выдыхаю. Вот она стоит, в чёрном костюме, вытянувшись как струна и смотрит на всех, немного приподняв свой острый носик. Её светлые, зачесанные назад волосы, открывали её белый лоб и большие серые глаза, всегда немного нахмуренные. У неё было открытое лицо, с чуть выдающейся челюстью за счёт точеных черт. Её аккуратная голова резко переходила в тонкую шею, на которой чётко выделялись мышцы и торчали ключицы, она была худой и мосластой, несмотря на то, что в её возрасте почти все женщины обретают пышные формы.       Она смотрела на двор сквозь припущенные веки из-под своих ресниц, как будто этот сбор был в её честь. Она была одной из тех женщин, которые точно знали себе цену и занижать её было преступлением без срока давности. — Лиса спустилась, — с какой-то насмешкой шепнула мне Лиза, взглядом указывая на Ольгу Михайловну, которая стояла, прикрыв глаза от слепящего солнца на другом конце двора.       За ней уже давно закрепилось её прозвище из-за фамилии — Лискова. Она очень часто пропускала линейки, глядя их из окна своего кабинета или вообще не приходила в школу в этот день. Мы все дружно не решались спрашивать, потому что никто не хотел её злить. Никто не знал, что может вывести её из себя. Но на линейках она не появилась ни разу за годы моего обучения в старшей школе, по крайней мере, так явно. И когда она вышла из тёмного здания, по двору пронёсся тихий шепоток, создававший довольно-таки громкий рокот. Невольно все проводили её взглядами до места, куда она шла и каждый считал своим долгом указать другому на это.       Я пожала плечами, тоже глядя на неё. Я старалась делать вид, что это меня не особо волнует. Но, честно говоря, я безумно рада её видеть, потому что таких уроков, как с ней, у нас не было и уже не будет никогда или, по крайней мере, нужно будет очень постараться, чтобы её переплюнуть.

***

      На наших глазах разыгрывалась сцена «партизан и гестаповец». У доски стоял Клюев и Ольга Михайловна тянула из недр его разума ответ. Она долго пыталась заставить нас учить и таких криков с возмущениями мы не слышали никогда. Но к десятому классу либо решила забить, потому что химия не так уж нам всем и нужна, либо поняла, что мы совсем ни на что не годны, и начала разжёвывать вообще всё как для дурачков. — Господин Клюев, я ещё раз спрашиваю, реакция обмена, тема седьмого класса, — она делала акцент буквально на каждом слове, как будто он не различал слова. — Так я в десятом! — Значит должен знать на тридцать процентов лучше, чем седьмом! — передразнила она его, морща немного нос и щуря глаза, радуясь тому, что отрезала ему все пути к отступлению. — Ну, это когда в реакцию вступают два элемента… — он хватал вообще все фразы, которые слышал из класса. — Та-ак, дальше, — протянула она, убирая волосы за уши.       По её сморщенному носику было понятно, что ей не нравится его ответ, но она продолжала слушать, скрепя своим сердцем, которое обожало правильные ответы и дисциплину. — На выходе получается тоже два… — Вещества какие? — она повернулась к нему, поднимая брови, с таким взглядом, в котором читалась отчаянная надежда на правильный ответ. — Простые? — совсем тихо закончил он, надеясь, что если это неправильно, то будет хотя бы неслышно, но, к сожалению, Ольга Михайловна это слышала. Это стало понятно по её звучному вздоху.       Она сидела, уронив голову на руки и, глядя из-под своих баррикад в виде горы бумаг и закрытых пальцами глаз, смотрела на него так, будто он огромный и злой парень, который отобрал у неё, такой маленькой и беззащитной девочки, последнюю конфетку. — Господи, как хорошо, что нам не выдают оружие… — вздохнула она, чуть не плача. — Вам его не жалко? — спросила Катя из-за первой парты. — Зачем его? Сама бы пристрелилась, чтобы ваши кумеканья не слушать! — она вскинула руки.       И жалко её было, давно уже по школе ходит слух, что она себе нервы вытрепала с учениками и сидит теперь на таблетках от стресса из-за привычки строго относиться к процессу обучения. Каждый раз глядя на неё, я невольно представляю как ей тяжело. С каждым годом осознание этого становилось всё сильнее и фактов набралось всё больше.

***

      Прозвенел первый, а для нашей параллели последний, первый звонок. Наша Вера Ивановна, классный руководитель, всю линейку держалась-держалась, да с последним звонком и заплакала. Ещё в том году она говорила, что одиннадцатый класс — самый ужасный для учителя, а в этом году она, как только нас увидела, так сразу в слёзы ударилась.       Её умиляло всё: все подаренные ей конфеты, каждый букетик и каждая розочка, даже простая открытка была для неё очередным поводом для слёз, поэтому на классном часу всё, что мы сделали, это послушали её причитания и пожелания, о том, как мы выросли, как скоро расставание. — Погуляем? — Лиза сидела впереди меня и после классного часа сразу же повернулась, по старой традиции предлагая первосентябрьский кутёж. — Я зайду к Лисе и пошли. — Лисе? — переспросила она интонацией, в которой было всё, кроме понимания.       Я приготовила небольшой букетик для Ольги Михайловны. Хоть раз в жизни стоит рискнуть и подойти к ней, я же всё-таки её тоже люблю, побольше некоторых даже. — Не хочешь не ходи, я быстро, — я её понимаю.       К Лисе никто особо не хочет идти. Ей школьные праздники были не по душе, да и подарки она принимала с неприязнью. — Да, я, пожалуй, воздержусь… — с меньшим энтузиазмом ответила она, — В час?       Я шла по этажу, держа в руках совсем маленький букетик. Маленькие жёлтые розы кустом, обёрнутые в прозрачную бумагу — весь мой подарок, но даже это мне кажется огромной ношей. Лиса обычно не принимает никакие подарки, хотя несут ей их очень много детей, и я всё ещё думаю, стоит ли оно того, и нужен ли ей этот букет вообще?       Вот и нужная мне дверь. Я прислушалась, судя по стуку каблуков за ней, она всё ещё тут. Они были быстрыми, но ровными и размеренными. Я не буду входить, пока она носится там.       Стало тише, и я потянулась к ручке, когда она ушла прямо из-под моей руки, и я лоб в лоб столкнулась с Ольгой Михайловной. Я не могла различить её лица из-за яркого солнечного света, который жёг глаза, светя из-за её спины. Я вспыхнула, кровь пошла к щекам и ушам, как бы цветы не завяли от того, как я нагрелась. Но, не дожидаясь от меня никаких объяснений, она обошла меня, стремясь в сторону туалета.       Она бежала на каблуках и лёгкий стук каблучков разносился эхом по коридору пока за ней не захлопнулась дверь женского туалета. Зайти в класс и подождать её там? Или остаться тут? В класс заходить страшно, потому что это её класс. Там парты по линейке выровнены, но и как дурочка стоять в коридоре перед открытой дверью тоже не очень.       Оглядевшись по сторонам, я прижала букет к себе и шагнула внутрь. Живая, ловушек нет. Но это до того момента, пока логово пусто, и я с ужасом боялась момента, когда она зайдёт.       Тут такая духота, все окна нараспашку и неизвестно становится ли от этого лучше. На улице тридцать градусов жары, а этот кабинет на солнечной стороне здания, поэтому за лето этот кабинет превратился в баню. Или это от волнения?       Тихо, как в гробу. От этого ещё жутче, потому что казалось, что если мы в школе одни и если что, то обо всём этом, чтобы тут не произошло, будем знать только мы. Пришло осознание, что зря я зашла. Не надо было, надо было там стоять, я уже метнулась к двери, когда послышался стук каблуков в коридоре.       Опоздала. Сейчас влетит. Отличное начало учебного года, нечего сказать! Да ещё и от кого… От Лисы! Наваляет за милую душу. Я с ужасом слушала, как её каблуки приближаются ровным и уверенным шагом. Она специально так медленно идёт, проверяет кто меня настигнет раньше: она или инфаркт? — Здрасьте, — остановилась она в дверях, вскидывая руки, — Дверью ошиблась?       Она изменилась с линейки. Я стояла пару секунд, соображая, что же изменилось? И только когда она провела рукой под носом, поняла: прищур, глубокое дыхание и кожа пятнами, она плакала? — Нет… Я тут… — я вытащила из-за спины букетик.       До последнего сомневалась, стоит или нет, но придя к выводу, что зайти, не подарив его было бы очень странно, решилась. Иначе как бы выглядело это с её стороны? Зашла поздороваться?       Она стояла, глядя на меня. Она ждёт, что я его отдам или готовит очередную колкость? — Это Вам, — я первая. Протягиваю ей букет.       Она, глядя на маленькие жёлтые цветы, берёт их, обхватывая поверх моих рук своими. Я дёрнулась, от этого касания, на что она усмехнулась, шмыгнув носом. Подняла глаза на меня, и я остолбенела, встретившись с её блестящими глазами со слипшимися ресницами. Она рассмеялась, глядя как я вжала со страху голову в плечи. — Спасибо, Гришина, — ответила она, прижимая его к груди, — Но тебе это не поможет на входной контрольной.       Не знаю, что ей ответить, поэтому молчу, неловко пялясь прямо в её лицо. Глаза бегают по лицу, я сама не замечаю, как считываю это признаки прошедших слёз, неприлично долго глядя ей в лицо. Она подняла глаза от цветов, и я была поймана с поличным прямо на месте преступления. — Ну всё, чеши отсюда, — спасение, меня выгоняют!       Она прошла мимо меня, небрежно ставя цветы в вазу на столе, в которой было ровно ноль других букетов, а на столе лежала одна несчастная шоколадка.       Уже идя по улице, я выдохнула. Один раз в школьной жизни можно это сделать. Ведь она не такая уж и страшная, просто репутация такая. Нет, орёт она, конечно, люто, но кроме этого, она ведь тоже учитель и тоже настоящий человек и женщина, и кто знает, может именно эти цветы она ждала сегодня? На секунду я вспомнила эту пустую вазу. Она, наверно там не просто так стояла. Готовая. Смотришь и видишь, как всем учителям до одного дарят по двадцать, а то и тридцать букетов, а у неё ни одного.       Она от этого плакала?