Зверь

      Очень быстро мы погрузились в атмосферу школьной жизни. Шум, гам, гогот и крики, с трескучими звонками на урок и запахом булочек из столовой. Как будто и не было трёх месяцев затишья в этом здании, школа дышала и пылала жизнью. Везде сновали отдохнувшие с лета дети, весёлые и пока ещё не совсем уставшие учителя ходили по коридорам и улыбались, как будто мы были в каком-то фильме. — Слышала, что говорят? — Лиза проводила взглядом Ольгу Михайловну, спокойным шагом, пронёсшуюся в учительскую и сразу же повернулась ко мне, запрыгивая рядом на подоконник. — Что? — меня интересовала сосиска в тесте куда больше Лизы, поэтому я слушала её вполуха. — Параллель говорит, с Лисой какая-то фигня творится, — она говорила шёпотом, как будто со всех сторон нас слушали.       Я оторвалась от лакомства, поворачиваясь к ней. В душе я прекрасно понимала, что что-то происходит, но вот только рассказывать об этом, а тем более обсуждать я не готова. Поэтому всем своим видом я попыталась сказать, что большей глупости я не слышала. — Дурь не неси, — возвращаюсь к булке, - Она всегда без крыши.       Да, лично у меня были причины в чём-то её подозревать после первого сентября, из головы всё не выходило её заплаканное лицо, или она успела ещё перед кем-то разрыдаться?       Почему она плакала? Странно думать, что она вообще умеет, особенно, когда видишь её так, ходящей по школе туда-сюда, с книжками в руках, с улыбкой, которую она наверно каждое утро надевает вместе со своими туфлями, что ещё три дня назад я видела её красные глаза и трясущиеся руки. — Что есть, то есть, — закатила глаза она, я уж собиралась ответить, но нас прервал оклик из-за спин. — Так, Лёлик и Болик, — когда я подняла глаза, Ольга Михайловна смотрела прямо на нас поверх бегающих детских голов, да, она обращалась к нам, — Подоконники не для ваших посиделок делали.       Мы разом спрыгнули на пол, делая вид, что совершенно тут не причем. Нет, с ней всё вроде как всегда. Да и в школе, кроме спортзала, не особо что-то поменялось.       Всё те же звуки беготни и смеха на переменах, те же трескучие и протяжные звонки, те же чёрные форменных платья и фартуки, даже лампочку на первом этаже не вкрутили, а уж Ольга Михайловна лицо своё держит. Как всегда, сногсшибательна и остра на язычок. И глядя на эту ровную натянутую спину, сложно подумать, что та, кого я видела и она сейчас, это один и тот же человек.

***

- Итак, дети, - Ольга Михайловна вытянула ноги под столом, глядя на нас блаженным взглядом, - Вспомнила я свой десятый класс, - она плавно опустила голову на руки, подпирая подбородок.       Мы писали контрольную и поэтому немного удивились её внезапным ностальгиям, но не смели не послушать, потому что, во-первых, всё, что касалось её жизни было тайной за семью печатями, и каждый такой рассказ был на вес золота, а, во-вторых, чем добрее она сейчас, тем лояльнее будет отношение к нам после, поэтому подняв глаза от тетрадей, все уставились на то, как она смотрела куда-то невидящим взглядом, начиная рассказывать. - Помню, как убегали мы с уроков, чтобы химию эту с физикой не учить… - как я её понимаю, тоже с радостью бы убежала, но, пожалуй, не с химии… - Я тут подумала… вы всё равно десятый класс, на кой черт вы мне сдались? – она покачнула головой, изображая свою неприязнь к нам, – Поэтому в следующей четверти на мои уроки можете не делать домашнее задание.       Это было о-о-очень кстати. У всех на носу долги по предметам, нам ещё писать пробники и усиленно готовиться к переводным экзаменам. Всё-таки есть в ней эта странная черта. Не знаю, как это называется, но мне нравится то, как она это делает. - В электронке будет появляться, но вы можете не делать, - уточнила она, кивнув нам всем с задорной улыбкой.       Я люблю такие её улыбки, когда в её лице читается гордость за свою идею и видимое осознание того, что она сделала для нас что-то хорошее. Она снова опустила глаза в работу и продолжила что-то писать. Гробовая тишина в классе стояла такая же, как и минуту назад, но атмосфера была абсолютно иной – витала радость, легкость и любовь, все сидели на своих стульях и ёрзали в предвкушении, потому что её предмет исконно считался одним из самых сложных. Опрашивала она так, что волосы сами вставали дыбом, от а до я, от корки до корки, чтобы сдать опрос на пять, нужно было знать всё, вплоть до последнего самого заковыристого вопроса из учебника.

***

      Алгебра тянулась бесконечно, я готова была выть, лишь бы не считать эти логарифмы. Телефон завибрировал в кармане. «Написала?» — это Лиза. Поднимаю глаза и вижу её, смотрит на меня через плечо, чуть дернув головой, будто повторяя вопрос. «Конечно же да, семь раз» — быстро печатаю я и смотрю на неё, ожидая реакции. Она усмехается, бросив на меня взгляд. «Сбегаешь со мной после урока покурить?»       На секунду мнусь. Надо ли это и чего мне будет стоить согласие. Поднимаю глаза на Лизу и вижу этот молящий взгляд. «Только быстро» — Гришина, куда смотришь? — рявкнула учитель. Я дёрнулась, чуть не выронив телефон. — Никуда, — вру, но я не умею врать всегда выдают красные щёки. — Телефон на стол, — как судья выносит вердикт, так же указка ударила о стол, ознаменовав начало мучений. Нехотя поднимаюсь, небрежно бросая телефон на стол. — Можно выйти? — спрашиваю, надеясь, что смогу досидеть в туалете остаток урока, и, к счастью, меня выпускают.       Темно и тихо в школьном коридоре во время уроков: полный антипод той атмосферы, что была тут на перемене полчаса назад. Иду, сломанные плитки скрипят и стукают под моими ногами, чуть взвизгивая, и я резко схожу с них, не желая привлекать внимания. До конца урока десять минут, надо отсидеть их и с чистой душой шуровать с Лизой за школу.       Захожу в кабинку, щёлкнув щеколдой. Телефона нет, скучно. В кармане лежал плеер, к четвёртому уроку на нём осталось около пятнадцати процентов, этого достаточно, чтобы выжить.       Воткнув наушники в уши, включаю музыку как можно тише, чтобы остаться незамеченной, и если что, то слышать, что происходит снаружи.       Я прослушала три песни и полностью расслабилась, развалившись на кружке унитаза как в кресле, когда входная дверь хлопнула, с силой ударившись о косяк, и послышались звучные удары каблуков по кафелю, шаги были такими громкими и напористыми, что казалось, что вот-вот треснет кафель под его ногами. Затем стало снова тихо. Надеюсь, что мне показалось, я прислушалась, и услышала, как из контейнера по одному выдирают бумажные полотенца, не церемонясь с ними.       Боже мой, хоть бы не учитель… Только этого мне не хватало, а то получу и от этого, и от Петровны на алгебре. Ещё и матери доложат и тогда точно конец. Удивительно слаженная система, работала бы она так во время мероприятий!       Сижу тихо, подобрав ноги под себя. Сердце остановилось в тот момент, когда яростные вырывания полотенец остановились. Я сидела, едва живая, и старалась прислушаться как можно лучше, но кровь пульсировала в ушах так громко, что я не слышала даже собственных мыслей.       Послышались тихие всхлипы. Затем громкие, иногда переходящие в тихие стоны, хриплые и измождённые. Голос взрослый, значит точно кто-то из педагогов. Сердце сжалось в комок, от страха и от жалости, что происходит?       Это кого-то из новеньких учителей довели? Или что-то случилось в классе?       У меня руки похолодели, и я едва могла сдерживать свои испуганные вздохи, надеясь, что те, иногда вырывающиеся, останутся незамеченными. Я слышала эти звуки и на каждый у меня сердце все сильнее и сильнее сжималось. Я и не представляла никого из учителей плачущим в туалете. Такие сильные и уверенные женщины вели у нас уроки, мне казалось, что у них всё под контролем и не бывает таких моментов, когда всё идёт не так, но сейчас на моих глазах рушился мир, созданный за одиннадцать лет в школе.       Это учительница, она плачет, она рыдает, втягивая носом воздух, делая по два-три шага из стороны в сторону, то и дело, пытаясь проглотить истерику и успокоиться. Это длилось около минуты, а потом всё утихло.       Господи, ради бога, уйди и об этом никто не узнает, и я сама забуду, как страшный сон. Я молилась всем богам, каких знала, чтобы остаться незамеченной, и все бы так и случилось, если бы в мою кабину резко не въехал телефон.       Грохот упавших вещей раздался эхом по помещению и отозвался у меня в сердце болезненным разрывом. Я смотрела на этот телефон, глазами полными слёз, готовая заплакать от безысходности ситуации. Что делать? Выйти и отдать, заодно признавшись, что всё время была тут, слушала всё это и к тому же прогуливала урок? Или сидеть как партизан до последнего, пока она сама не ворвётся сюда, и, сложив два и два, сама всё поймёт и напихает мне в тачку?       С той стороны дернули за ручку с недюжей силой, на секунду мне показалось, что щеколда слетит, но дверь выдержала. Человек сделал шаг назад, отпуская ручку. Я видела эти ноги с тонкими лодыжками в щели между полом и дверью. Наверно, именно так приговорённые на казнь видели своего палача. Эшелон отвратительных новостей прибыл на мою станцию, и я готова была провалиться сквозь землю, разрыдаться или упасть в обморок. Всё, что угодно, лишь бы не встречаться с человеком за дверью. — Кто там? — голос был тихий и спокойный, вымотанный от плача.       Но страшнее всего было то, что это была Лиса. Я узнала её по голосу и эти ноги, сложно не сложить два и два, особенно, когда они так подходят друг другу.       Боже мой, что сказать? Что сделать?! Но сижу и молчу до последнего, надеясь, что она уйдёт. Хотя, оставить свой телефон? Да, на что я надеюсь? Я загнана в угол и сейчас получу свою дозу пиздячек. — Я не буду ругаться, выходи, — раздалось как раскат грома в моей голове. Я на секунду подумала, что оглохла.       Делать нечего, как бы я не хотела просто остаться тут, под замком, я не могла это сделать. Поставив ноги на пол, я буквально слышала, как соприкасаются молекулы, таким громким мне казалось это действие в хрустальный тишине, и щёлкнув замком, вышла. Она стояла, сложив руки на груди и сжимая в одной бумажный платок. — Гришина… — протянула она, покачивая головой, таким тоном, как будто она, так и знала, что это я и никого другого не ждала.       Я протянула ей телефон. Она взяла его, немного резко, не опуская взгляда с меня. — П-простите… — я боялась поднять глаза на неё, и, хоть я и не видела, но, точно знала, что она смотрит на меня, потому что чувствовала этот горящий огонь инквизиции на своей макушке. — За что? Ты оказалась тут случайно, — она выбросила платок в мусор. — Это мне надо просить прощения за своё поведение, — Я почувствовала, как её рука скользит по моей спине и дрожь волной распространилась от места касания по всему телу. — П-п-простите… — первое, что я смогла придумать после того, как всё тело окоченело от страха. Она рассмеялась, шмыгая носом, уже совсем другая Ольга Михайловна. — Прекрати извиняться, — прочистив горло, сказала она, направляясь к выходу, — Если ты сохранишь это в тайне, я не скажу никому, что ты прогуливала урок, — повеселев, сказала она, стоя в дверях, за которыми прозвенел звонок и коридор понемногу наполнился детским криком и гамом.       Я шла в сторону класса, немного не понимая ситуации. Наверно, я просто накрутила себя, напридумывала всего, она ведь тоже человек и такая реакция имела место быть, хотя я ожидала куда более жёсткого разговора. И опять же. Она совсем непостоянная, то рыдает навзрыд, то улыбается и на секунду я подумала, что мне показалось…       На улице стоял самый настоящий август с температурой под тридцать и духотой, как в кастрюле. Добивало всё солнце, палящее как в последний раз. — Петровна тебя всеми словами попомнила, пока тебя не было, — Лиза выпускала сигаретный дым, стряхивая её между нами, — земля вызывает Свету, слышишь меня? — Она помахала рукой передо мной. Мир вновь обрёл звук, когда я вынырнула из-под воды, окутавший моё сознание. — Боже мой, — начала махать я руками, отмахиваясь от сигаретного дыма, — давай в сторонку, не хочу этим провонять. — Ты где была-то? — она выдохнула в сторону, перекрещивая ноги в лодыжках. — В туалете на втором сидела, — бросила я короткий ответ. Подробности разглашать не стоит. — Пять минут осталось, пошли. Пора было идти, я чувствовала, что мне не стоит тут быть и ситуация меня угнетала. Я встала с бетонной плиты, отряхивая юбку. — Иди, я догоняю, — она тоже встала, начиная попытки скурить сигарету за один раз большими вдохами.       Я шла, хмурясь от яркого солнца и перешагивая через высокую траву за школой. Всё-таки зря всё это. Зря я отпросилась в туалет, зря решила там остаться, зря слышала. Я понимаю, что однажды это не будет меня так угнетать и останется где-то в прошлом, вместе с Ольгой Михайловной и её зачастившимися слезами, но сейчас это была неподъёмная ноша.       Мне не хотелось таскать в себе весь этот груз и я бы с радостью спихнула его на кого-то другого, а сама сто раз забыла бы и жила как раньше, и как много я готова сейчас отдать за то, чтобы оказаться в том моменте, когда это будет волновать меня ровным счётом никак, но, к сожалению, у меня даже при огромном желании не получилось бы перескочить во времени к этому моменту.       Я, аккуратно прикрывая за собой дверь запасного выхода, старалась как можно тише хлопнуть огромной железной дверью. — Гришина, звонок был минуту назад!       Видит бог, я старалась, как могла! Проклинаю тот день, когда мы начали дружить с Лизой. Поворачиваюсь и вижу никого иного, как Лису. Стоит и смотрит на меня, она вся в напряжении, злится наверно, но в прочем за сегодня уже получила ударную дозу жести, поэтому удивить она меня не сможет. — Извините, я уже иду, — я попробовала рискнуть её обойти, и трижды пожалела, потому что её тонкая костлявая рука схватила меня за предплечье и остановила.       Я чувствую, как она смотрит мне в лицо, не отворачиваясь, не мигая! А я не хочу поворачиваться! Зачем? Чтобы расплакаться? Нет уж, лучше сострою из себя кого угодно, лишь бы не видеть эти полные злости глаза. — Ну-ка наклонись ко мне, — она чуть крепче сжала руку, заставляя меня повиноваться ей. "Гордячка и нахалка, гордячка и нахалка" — твержу у себя в голове. — Страх потеряла, Гришина? — едва слышно спрашивает она, опустив голос до шепота. Не понимаю её тона, то ли он злой, то ли обеспокоенный? — В прошлом году получала за сигареты, — учуяла.       Сто раз говорила Лизе курить от меня подальше и вот что вышло! Да ради всего святого, что есть на свете, я бросила и больше не притронусь к этой дряни, но только не надо мне напоминать про прошлый год.       Вся школа гудела о том, как мы с Лизой и ещё парой ребят на последнем звонке курили за школой, а потом нажрались в хламину, так что за нами родители приезжали. Хорошо, что было дело перед летом, и шум и гам стоял только четыре последних дня и никто не стал возбуждать какое-либо дело. — Это не я, — с какой-то злостью отвечаю я, цедя слова сквозь зубы, не поворачиваясь. "Гордячка и нахалка"       Она хотела что-то сказать, уже набрав воздуха в лёгкие, когда дверь хлопнула и нам предстала Лиза. Я повернулась через плечо, встречаясь с ней взглядом. Рука Ольги Михайловны соскользнула с моего плеча, нежно пробегаюсь от локтя до самой ладони, чуть коснувшись кончиков пальцев. — Здрасте, — сказала она, как будто плюхнула что-то, — Со мной к заучу, живо, — она тряхнула головой, показывая этим непроницаемость своих слов, и повела её, вышагивая с громким звучным стуком, что под ней трещала плитка, — А ты живо в класс, — рявкнула она.       Вторая геометрия уже шла, так что я стала звездой вечера, появившись через десять минут после начала урока, так ещё и прогуляв конец прошлого.       Все уставились на меня, осознавая, что сейчас будет жёсткая прожарка. Наталья Петровна, стоявшая у доски, плавно опустила руки, складывая их на груди. — Царица полей и огородов кукуруза, — она отошла от доски, объявив меня с насмешкой, — Вредно так задерживаться в туалете, — усмехнулась она. — Извините за опоздание, — уже на исходе сил принимаю очередной удар судьбы. — Извиняю… прошу, — она указала на место, где стояла минуту назад, — вопросы из класса по ранее пройденным темам.       Я встала. Кровь бухала в ушах. За что? Почему сегодня такой день? Голова закружилась. Ну давайте убейте меня, только можно быстро, начните с теоремы Фалеса и дело можно считать закрытым. — Клюев, первый вопрос, — огласили начало расстрела. — Формула…       Раздался громкий стук в дверь и, после тихого скрипа, в дверях появилась тонкая фигурка Ольги Михайловны, которая как будто застенчиво проникла внутрь. — Наталья Петровна, это я Гришину задержала, извините, - она стояла и ждала ответа, Наталья Петровна стояла и соображала, что ответить, а я стояла, вообще ничего не понимая.       Она зашла? Зашла и соврала коллеге? Соврала ради меня? Зачем? Она боится, что я расскажу о том, что было в туалете или восстанавливает справедливость за ложные обвинения? По дурости своей, я редко воспринимала такие вещи за добрый знак и искала везде и во всём подвох, но, чтобы ни лежало в основе этих действий, пусть оно канет в лету вместе со всем, что произошло за этот час. — Хорошо, садись, Свет.       Я шла к своему месту, бросив взгляд на Ольгу Михайловну, которая уже собиралась уходить, но перед тем, как совсем скрыться в тени коридора, с улыбкой кивнула мне, исчезая из виду. Что? Кого? Почему?       Я понимала этой жизни много, физику, например, но саму жизнь я с каждым днём понимала все меньше и меньше, и вот сейчас кажется, прошла точку невозврата, потому что я не поняла ни-че-го.