Зверь

— Свет, подожди минутку, — после урока остановила меня Вера Николаевна, поднимая руку, чтобы привлечь внимание. — Иди без меня, — кивнула я Лизке, разворачиваясь.       Она вышла последней, закрыв за собой дверь. Стало очень тихо. Можно было начинать переживать, но я не боялась Верочку ни капли, особенно, когда она вот так, как обычно, сидела за своим столом, освобождая место, чтобы начать говорить.       Она была хорошим классным руководителем, настоящим другом и именно поэтому никто и никогда не переживал в разговоре с ней, а наоборот успокаивался и расслаблялся, потому что скорее всего она найдёт больное место и нежно погладит его, а не будет отчитывать за слабость и трусость. — Ко мне обратилась Ольга Михайловна, — спокойно начала она, а я напряглась, но молчала, сжав кулаки. — Она хотела узнать, почему ты не появляешься у неё на уроках уже три недели, — Вера опустила лицо, глядя на меня поверх очков.       Я не хотела отвечать на этот вопрос. Что мне было сказать? В любом случае плохо буду выглядеть или я или Лиса в этом рассказе, так к чему его трогать, если он так и может остаться неоткрытой книгой на полочке под потолком, куда заглядывают или по неосторожности или из любопытства, причём скорее всего чужие люди, просто потому что сам ты больше никогда не хочешь трогать это. — Ты только в этом году взялась за голову и тут снова начала прогуливать, — опустила она печальный взгляд, — чего ты уходишь? Ты её не боишься что ль?       Как раз наоборот. Очень боюсь. Боюсь, что, оказавшись рядом, опять начнётся что-то, что я не смогу больше никогда забыть. Вот вроде и ничего такого не было, но один только ингредиент этого отвратительного супа портил весь вкус — эмоции.       Мне было тошно от того, что я чувствовала, потому что чувствовала я следующее: привязанность и восхищение, мне казалось, что эта удивительная женщина захватила мой разум полностью и понемногу отравляла меня сладким ядом, а я наслаждалась этим, забываясь в своих чувствах. Но, кроме этого, я чувствовала ещё и отвращение, потому что после всего что было меня ужасно раздражало неопределённость, которой она меня наградила. Не объяснив ничего, она что-то сделала и оставила меня так, будто это мои проблемы, хотя они были у нас общие. И эти две эмоции превращали сладкие приключения в ад, потому что они образовывали замкнутый круг, который только и делал, что ел мои силы, не возвращая долга. — Нет, — все-таки выступали я в разговор. — А почему тогда? Я не хочу звонить твоим родителям, вроде сама уже взрослая, — она кивнула на стул напротив, — Садись, — кажется, разговор обещает быть долгим. — Мне не нравятся её уроки. — Ты уже три года ходишь и учишь… — Нет, — коротко бросила я, но это дошло до её слуха, обрывая на полуслове. — Тебе сама Ольга Михайловна не нравится? — уточнила она, немного удивляясь.       Ещё бы. Все знали, что она мне нравится, все давно поняли, что я тот редкий человек, который нашёл себе тёплое местечко рядом с ней, а теперь я кричу, что мне не нравится, но никто не слышит. Я пожала плечами в ответ. — Она хотела с тобой поговорить, мне поприсутствовать? — тихо добавила она, опускаясь ближе к столу, чтобы смотреть в моё опущенное лицо. — Нет… Нет, мне к ней зайти? — пожимаю губы. Скажи нет, скажи нет. — Да, сейчас, если можно. — Хорошо…       Руки дрожат. Толи от злости, толи от страха, сама не знаю, что-то жмётся внутри, как уличная кошка, испуганная, пытается спрятаться, но бежать уже некуда. Вроде всё прошло и всё решила, а почему тогда так страшно? Я боюсь передумать? Боюсь, что ошиблась?       Но это неправильно всё это так неправильно, а я думаю, что я ошиблась. Но я делала все правильно! Я решила за нас двоих, если она не может, я ограничила себя от ошибок, я поняла, и кажется не знаю, правильно или нет, как так может быть? Как я могу быть не уверена в этом, ведь не может быть таких отношений между учителем и ученицей, так?       Так. Коротко отвечаю сама себе, и, собравшись с силами, дёргаю ручку, заглядывая в кабинет. — Кто там? — слышится из препараторской далёкий голос. Она там, чем-то занята, а тут я. — Ольга Михайловна, это я, — говорила тихо и спокойно как будто боялась, что если повысить голос, то что-то проснётся. — Свет? — она вышла, протирая руки полотенцем, и, увидев меня, замерла, — Хорошо, — она сухо кивнула, как будто только из приличия, и снова пропала.       Мне говорить? Снова? Я уже как будто всё сказала, куда она ушла? Она меня сюда позвала, почему ушла? — Меня послала… — Знаю, Вера, — раздался её голос, — Ты не… не утруждай себя, я сейчас подойду, поговорим.       Хорошо. Хорошо… Что сказать? О чём она хочет говорить? Стою, кручу каблуком в полу, как будто ничего нет, как будто меня всё это не волнует, будто я стерва последняя, которой всё равно на то, что она только несколько дней назад одну за одной наносила пощечины человеку, которого до этого считала венцом творения. А вот я стою. Кручу каблуком, как будто мне всё равно, а мне не всё равно! Мне стыдно, мне противно от того, какая я мерзкая, какая я отвратительная и злая. Думала, что поступаю правильно, но за правильные поступки не стыдно, так? — Свет, — наконец раздался её голос рядом. Она облокотилась на стол рядом со мной, вытягивая ноги. — Я тебя позвала… — я не смотрела на неё, — я увольняюсь.       Продолжаю крутить каблуком пол, а внутри что-то рушится. Что-то горит синим пламенем, что руки дрожат от боли, щеки краснеют. Столько лет я смотрела на её тонкую фигуру и радовалась, что просто знаю её. А что теперь? Куда я без этих чувств? Да, боже, пусть я даже злилась на неё, но я постоянно думала про это. — Из-за меня? — не узнаю свой голос. Тихий, хрипучий. Безразличный. — Да какая уже разница? — она усмехнулась, протягивая руку. Чувствую, как её тонкие пальцы бегут по моей спине, вызывая волну удушья, но я не двигаюсь, нельзя, мне не грустно. — Ты меня прости за всё… Ты мне тогда много чего сказала, я наверно иногда и правда перегибала палку, — она на секунду замолчала, притягивая меня к себе рукой. — Может даже слишком, да и не подобает мне, всё-таки я взрослая, — её ладонь скользнула мне на голову, проникая в волосы.       Её пальцы потрепали мой хвост, перекинутый через плечо, и, проскользнув до его конца, Лиса снова повесила хвостик на плечо, вставая. — Я злюсь, — согласно кивнула я, когда она остановилась передо мной, сложив руки на груди, — Но не обижаюсь, Вы всё-таки из-за меня уходите? — Ты просто подтолкнула меня к тому, что это нужно было сделать давно, — наконец сказала она. — А ты что, пожалела меня что ли? — она пошутила, а у меня внутри что-то сжалось, потому что мне вдруг и правда стало её жаль, мне и правда хотелось убиться, от того, как я отвратительно поступила, и что это всё заставило её уходить. — Это что такое, — она снова оказалась рядом и её мосластый холодный пальчик скользнул мне на щёку, стирая с неё капельку, — Бойцам некогда плакать.       Размазываю по щекам мокрые дорожки слёз. — Я вообще-то хотела тебе кое-что оставить, — она засунула руку в карман, копаясь в нём, и в какой-то момент, гремя железками, достала оттуда ключик на кольце. — Не думаю что это правильно, но я оставляю это тебе, — она протянула мне ключ, вкладывая его в расслабленную ладонь, лежавшую у меня на колене. — Он от кабинета, захочешь прогулять — гуляй, сюда всё равно никто не заходит, — она протянула руку, беря меня за подбородок.       Вот он стыд и позор, признание моего поражения. Слезы. Она и видит, а я не хочу показывать. — Не реви, — Кивнула она, не спуская с меня лисьих глаз.