чёрное/красное/белое

тридцатое июля Прошло шестнадцать дней. Две недели, происходившие будто бы и не со мной. Словно я просто в стороне стою. Стою и наблюдаю. Наблюдаю за бесконтрольными истериками, затяжными приступами паники, отчаянными воплями, бессонными ночами, похожими на ад. Это всё не со мной. Я просто наблюдаю. И в зеркале я вижу не себя. Та, которая с измученным бледным лицом, глубокой почти чёрной голубизной под глазами, выпирающими рёбрами, царапинами, раздражениями по всему телу — та не я. Просто царапины. Потому что кишка тонка сделать что-то серьёзнее. первое августа Мне больно открывать глаза каждое утро, ведь пока они закрыты, я могу внушать себе, что это лишь плод моего искалеченного воображения. Мне больно открывать глаза без слёз. А слёзы такие тяжелые. Свинцовые. Свинец, стекающий по лицу. третье августа Знаешь, я просто хочу сказать, что память о тебе — это нечто физическое. Это «нечто» находится где-то между моим желудком и сердцем, и разъедает их обоих, оно гниёт, и это ранит, но мне нравится. Это доказательство того, что мы были чем-то реальным. четвёртое августа «Телесные повреждения не принесли большого вреда. Летальный исход наступил от нарушения ритма сердца, спровоцированного транилципромином или же амфетамином, если так будет понятнее. Мы сделали всё, что смогли, но намёка не было даже на кому. Я пришлю вам человека, который займётся оформлением. Глубоко вам соболезную» Это то, что я услышала четырнадцатого июля, ровно в три часа дня. И после этой фразы ты начинаешь винить себя за всё: за то, что первая мысль твоя не о том, почему человек, который дарил тебе нескончаемую радость, решил изленовать свои руки блядским куском металла и закинуться смертельной дозой психостимуляторов. Твоя первая мысль – «А как же ты будешь без неё… Бедная» Ты начинаешь корить себя за то, что не смогла этого предотвратить, не смогла заметить и помочь. Обезвредить. И пускай ты говорила мне, что в этом нет моей вины, верится в этом слабо. Хотя как «говорила», ты написала. Твоя записка — это совсем отдельный пункт. Я ненавижу тебя за неё так же сильно, как и благодарна за неё. Просто было тяжело. Тяжело читать всё это. «Вряд ли я смогу оправдать себя этой жалкой запиской, но я смогу попытаться быть понятой. Скорее всего, мои мысли будут путаться и сбиваться, но ты меня поймёшь, ты всегда меня понимала. Прежде всего я хочу сказать, что ты лучший человек, которого я когда-либо встречала. Ты любила меня, когда я это отвергала. Ты любила меня, когда я сама себя ненавидела. Ты любила меня, когда я этого не заслуживала. Ты боролась за нашу любовь. Ты боролась за меня. Именно ты подобрала меня как паршивого щенка, поставила на ноги и дала почувствовать вкус счастья. И всё это время я старалась отплатить тебе тем же, старалась защитить тебя и позаботиться. Именно поэтому я до последнего не показывала своего сломленного состояния. На самом деле мои глаза уже долгое время говорили об отчаянии, но я всем остатком своих сил пыталась не показывать этого. Пыталась отдать тебе как можно больше любви. Чтобы ты запомнила меня именно такой. Я старалась дать тебе лучшую часть себя. Но я больше не могу обманывать тебя, натягивая глянцевую улыбку. Не могу и не хочу. Не вини себя в том, что ты не смогла это распознать. Я делала это намеренно. И тщательно. Антидепрессанты делали своё дело. Я при всём желании не могла подать каких-либо признаков грусти. Может, сейчас я скажу чертовски идиотскую фразу, но дело действительно не в тебе, дело во мне. Я слабая, и ты это прекрасно знаешь. Я не смогла справиться с проблемой за девять ёбаных лет. И сейчас я говорю о Джейсоне. Мы разговаривали о нём несчётное количество раз, я потратила десятки тысяч долларов на сеансы у психологов, психиатров и психоаналитиков, а результата будто и нет вовсе. Время притупило эмоции, но их суть никуда не делась. Ты наверняка думаешь, что это ошибка, необдуманное решение, приятное на эмоциях, но это не так. Помнишь двадцать первое июня? Ту ночь, когда ты нашла меня в ванной, в четыре утра. Тогда я уже думала об этом, ещё искала выход, но уже начинала отчаиваться. Ты всегда думала, что ты знаешь то, что чувствую я, но это не так. В этом, опять же, нет твоей вины, ты не понимаешь понимала, какого это — потерять человека, который был для тебя всем. И сейчас мой поступок уже не кажется опрометчивой ошибкой, не так ли? Но я прошу тебя не повторять мою судьбу. Так бывает, выдержи. Я прошу тебя, только выдержи. Мы обе знаем, что ты намного сильнее меня, сколько бы ты ни говорила об обратном. Ты сильная, малышка. Как ты могла заметить, я поцеловала твои запястья, оставив отметины от помады. Я надеюсь, ты поняла, к чему это. Я задолжала тебе множество извинений, но за этот поступок извиняться не стану. Могу просить прощения за твою исковерканную жизнь. За то, что тебе всегда приходилось решать мои проблемы. Прости меня, моя любовь. Но если сама с собой не ужилась, то с кем ещё смогу ужиться. Просто так получается, что за все вещи, за которые я тебя благодарю, я должна извиняться. Это неправильно. И я не хотела просто расставаться с тобой, не только потому что знала, что не смогу этого сделать, а ещё и потому, что сама не чувствовала, что должна остаться. Не чувствую и до сих пор. Я не хочу обременять тебя собой. Ты найдёшь для себя человека лучше, поверь. Я знаю, что сейчас это звучит, как что-то невероятное, но время идёт. Оно не лечит, но чувства притупляются. Я не смогла пережить смерть дорогого человека. Ты — сможешь. Если честно, мыслей у меня больше нет, но я будто оттягиваю главный момент, зная, что на следующее утро будет только хуже. И как бы прискорбно это ни звучало, но этот рассвет был для меня последним, и ты не представляешь, как я рада, что встретила его именно с тобой. Он был достойным. И теперь моя фраза «Давай ещё немного посидим» звучит иначе, так ведь? Забавно. Мне жаль, что я не дожила до расцвета своих роз, но ты же присмотришь за ними. Я на тебя надеюсь. И если ты спросишь, почему именно сегодня, то считай это своего рода перерождением. Смерть в собственный день рождения. Нет, я снова оттягиваю. Я думаю, я сказала всё, что хотела. Я оставляю тебя с твоими заботами в этой приторно-белоснежной ванной комнате. Всегда помни, что я рядом с тобой. Помни, что фраза «я люблю тебя» слишком мелочна, чтобы описать все мои чувства к тебе. И самое главное, не забывай, что ты сильная. Вероятно, даже сильнее, чем ты думаешь. И что бы ни происходило, мир всё ещё вращается. С огромной любовью, Шерил Марджори Блоссом

***

Тони нерешительно подходит к полированному холодному мрамору и сверлит его расплывчатым взглядом. Одна слеза скатывается по впалой щеке и падает на сырую землю, а за ней падает и сама девушка. — Ну привет, Шерил Блоссом. Она проводит мозолистой дрожащей рукой по гладкому камню. — Извини, что не приходила раньше. Я просто… я не могла. У меня не было сил даже на то, чтобы просто выйти из особняка, зато… у меня было время более-менее привести свои чувства в порядок. Более-менее. На камень опускается растрёпанный букет из белых и красных роз. Двадцать. — На самом деле, мне нужно выговориться, но я не чувствую, что смогу сделать это с кем-то другим. Наверное, это странно, я, чёрт возьми, разговариваю с могильным камнем, но мне на самом деле всё равно. Многие вещи потеряли смысл с твоим уходом. Она немощно разводит руками, стараясь не сорваться. /m83 — wait/ — Знаешь, сейчас мне нет никакого дела до того, красный винил крутится в патефоне или же чёрный. Главное, что не тишина, наводящая тоску. Мне нет никакого дела до того, из какой посуды есть: твой коллекционный фарфор или картонная коробка из-под пиццы. Главное, не вспоминать о ягодном торте, приготовленным в твой день рождения. Последний, блять, день рождения, — руки начинают дрожать ещё сильнее, — Мне нет дела до того, что лежит в книгах вместе с гвоздиками: граб или остролистный клён. Я всё равно не смогу видеть твою улыбку, когда ты вытаскиваешь сухоцветы. И как бы предательски это ни звучало, мне нет дела до того, какой самогон пить: твой или купленный. Главное, чтобы он помог забыть произошедшее, внушить, что этого не было. Внушить, что это был ужасный сон. Она смотрит на нечёткую чёрно-белую фотографию и прижимает колени к груди, пытаясь спрятаться от гниющего чувства внутри. — Всё это время меня не отпускают странные ощущения. Будто всё перевернулось с ног наголову, но при этом осталось неизменным. Эти ощущения не похожи на наши временные расставания. Шкаф не становится полупустым, он всё ещё полон твоей одежды. Около порога не стоят только две пары моих потёртых кед, они затерялись где-то среди брендовых туфель. Твоих, блять, брендовых туфель. На нашем… или уже моём комоде лежит небольшая стопка виниловых пластинок, хотя, когда ты уходила от меня, в сумку они летели в первую очередь. И сейчас будто сам дом насмехается надо мной, мол вот она здесь, лежит в спальне, читая книгу или на кухне готовит сырники с вишнёвым сиропом, но тебя нет. Последняя фраза становится крайней точкой. Она так устала рыдать и кричать, что сейчас лишь шумно выдыхает, мотая головой из стороны в сторону, будто отрицая случившееся. Голова опускается на предплечья, лежавшие на коленях. На внутренней части век проносятся общие воспоминания, как винтажная мелодрама. Шерил так любила мелодрамы. Она вспоминает, сколько раз Блоссом успокаивала её, вытирая слезы тыльной стороной ладони или же подлавливая каждую чертову слезинку собственными губами. Давала надежду в те моменты, когда казалось, что всё просто рушится, рассыпается и становится толстым слоем пыли. Сколько раз она терпела её истерики и срывы в плохие дни. В те дни, когда Тони судорожно вырывалась из её рук с едкими оскорблениями. А она лишь трепетно, но в то же время уверенно, прижимала её к себе. Прижимала к себе, когда маленькие смуглые кулачки били её в грудь, вымещая весь свой гнев. «Не уйду. Делай со мной, что хочешь, кричи, что хочешь, но я не уйду, слышишь?» — звучит уверенный голос рыжей. А мне даже не пришлось ничего делать, не пришлось ничего кричать, ты сама просто ушла. Ну вы помните «Шерил Блоссом никогда не признается, что нуждается во внимании. Будет кричать об этом всеми обходными путями, но никогда не скажет прямо» А стоило бы. В голове слышится собственная фраза – «Шерил, хватит! Я знаю, что ты обо мне заботишься, но ты перегибаешь. Мне нужна девушка, а не мать! Я могу сама о себе позаботиться» Нет, не могу. Не могу, блять. Слишком трудно, слишком много. Каждая вещь напоминает о ней. Да я, чёрт возьми, живу в её собственном доме. Хожу по лакированному паркету, прислушиваясь к каждому шороху. Всё ещё на что-то надеюсь. В начале третьей недели у Тони появилась непонятная привычка. Она постоянно прижимала руки к груди или вырисовывала непонятные узоры на плечах и животе. И только через несколько дней она поняла, что сама заменяет себе Шерил. Ей так не хватает тепла, не хватает проворных аристократично-бледных пальцев на своём теле, что она даёт себе это совершенно неосознанно. — Я принесла тебе кое-что, — девушка вытирает влажные следы рукавами тёмно-красного свитера, принадлежащего не ей, и достаёт чёрный потрёпанный дневник, — За эти две недели я написала много всего. От первой встречи до последнего дня. Не смогла написать только о твоём дне рождения. У меня просто не поднималась рука, зная, что этот день дался тебе тяжело. Зная, что ты натягивала улыбку в угоду мне, — её губы подрагивают, — Я вложила сюда наши полароидные фото, — говорит она, дабы отвлечь себя, открывая середину дневника и разглядывая счастливые лица, — Вот мы в Нью-Йорке, — она еле касается фотографии дрожащими кончиками пальцев, — А это мы просто на пляже, — тихие рыдания вырываются из груди, но она держится, — Ещё я вложила сюда всякие мелочи, например, билеты из парка аттракционов в Чикаго. Въедчивые воспоминания о спонтанном путешествии звонко ударяют по голове. Шерил была действительно счастлива с ней или просто старалась не выдавать своих чувств? А ведь сейчас её фразы звучат совсем по-новому. «Ладно, живём один раз» «Я люблю тебя, пожалуйста, запомни это» Блять, она должна была догадаться! Она должна была догадаться, это было так очевидно! И этот поцелуй в ночь дня рождения. Как тогда на красной ветке. Долгий поцелуй в лоб и пара быстрых на щеках. Такие поцелуи всегда были к расставанию. Элементарно. Как дважды два. Она сжимает тёмную книгу и прижимает её к себе. Будто это единственная вещь, что осталась от неё. Будто сейчас Тони не поедет в её особняк, не наденет её толстовку, не завалится в её спальню и не будет рыдать на её атласных простынях. Нет, она будет. И от этого становится ещё больнее. — Я оставляю его тебе, — блокнот ложится на гладкий мрамор, — Ты смогла выговориться перед своим уходом, там мой ответ. Я скоро вернусь. Наберусь сил и обязательно вернусь. Вернусь и расскажу тебе о твоих розах. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Шерил Марджори Блоссом.

***

— Это всё — моя вина! Бесценный фарфор разлетается вдребезги. — Я могла… Я, блять, могла это остановить. Отчаянные крики разносятся по всей столовой. Розоволосый неуправляемый хаос несётся в гостиную, а затем с полок летят старые книги: с сухоцветами и без. Катастрофический разгром перемещается в ванную, костлявый кулак глухо разбивается о белоснежный кафель. Она опирается на раковину и смотрит на себя в зеркало, рвано вздыхая. — Она могла остаться. Хриплый подавленный шёпот, взгляд прямо в глаза. Самой себе. Остатки нервной системы работают на то, чтобы не ударить уже окровавленный рукой по собственному отражению. Здравый смысл ещё не до конца её покинул. Она доходит до спальни и невольно останавливается возле комода. «Чёрные пластинки — однотипный мусор» На пол летят одна за другой под аккомпанемент гортанных истерических выкриков. Названия, исполнители, года выпуска — всё неважно. Всё — никчёмный мусор. Рука замирает лишь над одной. На пожелтевшем конверте, оберегающим винил, складным почерком «lord huron — the night we met» Пластинка не летит на пол, а трепещущими руками ставится в проигрыватель. Грузное тело летит на матрас и сворачивается в позу эмбриона под звучание, вероятно, струнных инструментов. И теперь внимание привлекают совсем другие строчки.

Take me back to the night we met. Верни меня в ту ночь, когда мы встретились. And then I can tell myself. Not to ride along with you. Я сказал бы себе: «Не влюбляйся в неё». I had all and then most of you, some and now none of you, Ты всё, что было в моей жизни, а теперь у меня ничего не осталось, I don't know what I'm supposed to do, haunted by the ghost of you. Я не знаю, что мне делать, твой образ следует за мной повсюду.

— Я могла бы решиться на один ёбаный шаг, — рука тянется в задний карман, — Всего несколько слов, и она бы осталась. В её руках кольцо из розового золота. То самое, что лежало в бархатной коробочке. — Ты проебала абсолютно всё, Антуанетт Топаз. Теперь уже бесполезный кусок металла летит в пепельницу, а долетает или нет — уже неважно. Морально искалеченное тело скручивается ещё сильнее, руки снова прижаты к груди. Она знает, что успокоится через пару часов. Правда, ненадолго. Знает, что заснёт прямо так и прямо здесь, среди беспорядка. Она знает, что не закроет шторы, а утром будет ненавидеть весь чёртов мир из-за банального солнечного света.       «Ведь какая разница, насколько яркие лучи солнца проникают в комнату, когда на твоём плече больше никогда не проснётся самая горячая девушка Рокфорда»