Их начало.

***

День был тяжёлый, и казалось - длился вечность, если не больше. Снова эти русалки да кикиморы, люду жить спокойно не дают. Не то, чтобы они что-то делали на зло, нет - просто говорливы и крикливы больно. Всю рыбу, сказывают, распугали; бабкам нечего на ужин дедам, внучатам жарить. Велика потеря, казалось бы. А разобраться и уладить надо, тут уж ничего не попишешь - не поделаешь. — Устал я, Волк. Жуть! — расстёгивает пару пуговичек уже не в самом прилежном состоянии рубахи, оттопыривая воротник. — Ага-а. Та хвостатая выглядела аппетитно, всё же. Так бы и... — А ну «цыц»! Мы не будем есть русалок. Волк смотрит. Смотрит хищно, облизывая пересохшие губы шершавым языком. Глаза обводят силуэт царевича, а в мыслях... Ой-йех! А в мыслях-то нехорошее затаилось. — Эй, Вань, — подходит со спины, берясь когтистой лапищей за хрупкое (сравнительно) плечо. Раз - опрокидывает. Два - нависает сверху, подцепляя коготочком послушную ткань чужой вещицы. А Ваня-то краснеет пуще; в комнате душно, жар так и плещет со всех сторон. В первую очередь - от Волка. — В-волк? — вопрошает, сглатывая нарастающий ком, — Ты чегой-то удумал... — Экой ты непонятливый, Ванюш, — и вновь на мордахе - широкая ухмылка. Юноша нервно думает, переодически прикусывая губу. Тц. Вертит головой, скользит глазами по помещению. Шурх. И оказывается сверху, перекатив мохнатую тушку на спину. «Что?» думает удивившийся Зверь, изгибая бровку. — Да... да что такое с тобой? Я не узнаю тебя... В краску вгоняешь аки девицу... улыбка эта страшненькая, будто чужая... Волк изумляется больше. Да что там изумляется - выпадает. Из реальности. На секунду-другую так. Неужто он правда кажется таким... Грозным, страшным, большим? Он же не этого совсем хотел, нет. Ох-эй, как получилось-то не гоже. — Не такой же ты совсем, — продолжает Ваня, прикрывая очи томные. — Вань, — протягивает лапу к дрожащему лицу. Рубашка спала с одного плеча, что заставляло Зверя нервничать пуще прежнего; сердце бешено колотится, вот же ж дьявол. — Ваня... — глаза отведены в сторону. Только не смотреть. Не сейчас. Тьфу. Голова - в бок, — ты, — чёрные суженные зрачки вновь обращены к объекту влечения, — не обязан притворяться. Лапа накрывает щеку, и царевич судорожно за неё держится, нервно сжимая серую шерстку. — О чем ты... — подрагивает, сглатывает, теряет самообладание и взгляд в посторонних предметах. — А? — очередной вздрог, в то время как Волк поднялся. Секунда - его пасть приближается на максимально_опасное расстояние. Мгновение - губы соприкасаются. Зверь, как присуще его природе, не отступает - нагнетает, перекручивая инициативу на свою сторону. Язык просачивается меж чужих зубов, играет и исследует полость юношеского рта. Лапы будто по своей воле - словно Серому они чужие - обхватывают ягодицы, бедра, стаскивают и разрывают одежду... Ваня отстраняется первым, собирает силу и - смотрит в глаза. — Я и не притворяюсь. Но...Это просто так странно, неестественно, — замолкает - прерывает Волк. — Ты не умеешь во-время остановиться, Вань, — пропускает еле слышный смешок. — Я.... — и снова волю в кулак, и снова наполнен решительностью, — я не притворяюсь, — сокращает расстояние на полный минимум, целуя. Да-да, первым-первым, и даже(!) проявляя невиданную-негаданную инициативу. Он открылся чувствам. Как и Волк. Для них все решено, а назад пути не предусмотрено. Соблазнительный прогиб в спине, пылкое дыхание в шею, смущение на розоватых щеках. Лапы нещадно берут свое: исследует человеческую плоть, и то, что люди обыкновенно скрывают под одеждой на пляже. Ближе, горячее. Слова им больше не нужны. Только действия, которым Волк даёт полный ход. Язык скользит от перекатывающегося под кожей кадыка к груди, попутно оставляя яркие следы своего присутствия - своеобразные метки. Ниже, глубже вводя шаловливый язычок в неразработанное мышечное колечко, исправляя ситуацию. Что творится с царевичем в этот момент - одному Богу известно! Такая бурная палитра эмоций, смешанная со стонами и томными вздохами. — Волк, я готов, — смущенно произносит, взволнованно облизывая и без того влажные губы. Немного подрагивающие от накатывающей волны страстей. И Зверь подчиняется. Своему необузданному - и чужому робкому желаниям. С рыком два тела сливаются в один организм; толчки, выкрики, нервно-хаотичное переплетение пальцев с шёрсткой. Они давно скрывали в себе все то, что выплёскивали сейчас - на белой простыне в вольчьей ложе, при тусклом свете луны, заглядывающей в окошко.

***

И вновь сладкое весеннее утро, полное жужжания и бухтения всякой земной твари. На губах Ванюши все тот же привкус горячей - словно летней - ночи. Только вот единственное, что мешает романтическому утру - боль во всем теле. В особенности - там, где обычно жало торчит. — Умф...— протягивает со стоном, поднимаясь и кое-как натягивая одежду: ногим совсем не пристало царевичу шастать. И как потом Василисе объясняться... Почуяв пробуждение своего_человека, Зверь приподнимается, открывая сонные глаза. — Хороша же вчера ночка была!...— взглянул на юношу, быстро подскочив. — Хей, ты... Ну, эт самое. Не жалеешь? — нелепо почесывает затылок. — Нет, Волк. Я, — шмыгает носом, — кажется, ну, — отводит смущенный взгляд, улыбаясь. — Я тоже, ну, эдак. Люблю тебя, короче, Ваня. Улыбка до ушей, глаза - шире монеты. И счастье. Счастье разливалось по сердцам Человека и Зверя. Так и было положено начало. Начало их истории.