Сказка для Алисы

            Гай лежал бездыханный: сомкнуты суровые губы, закрыты глаза, руки больше не подымут оружие — сложены на рукоятке меча, лежащем сверху вдоль тела, остриём к ногам; сверкающий зеркальный клинок упокоится вместе с хозяином. На почившем владыке — парадное воинское облачение, чёрное с серебром, подчёркивающее бледность; череп с едва проступающей щетиной охватывал золотой венец. Блистателен и строг его наряд, на лице — незыблемое, суровое спокойствие. Отгремели для него битвы, правда восстановлена, а ложь и клевета разбита.             У изголовья его последнего ложа — сын, молодой воин с мягкими волосами до плеч. Бритва не касалась его головы ни разу. Гораздо крупнее родителя, широкоплеч и статен. А к подошве сапога недвижимого лорда прикоснулась сияющая белизной, изящная женская рука. Широкий рукав колоколом, золотая кайма по краю белоснежного подола. Волосы золотыми волнами почти до колен. Белая королева, а перед ней, холодный и каменно-неподвижный — чёрный лорд. Его жизненная сила — в ней и её ребёнке. Их ребёнке. Живота ещё совсем не видно.             Розовые губы прильнули к подошвам. При жизни он бы не позволил ей такого: в письмах сам целовал её ноги. Светлая боль из-под длинных ресниц, бесслёзная и величавая. Белая рука с изящными ногтями скользила по голенищу, пальцы дрогнули на зеркальном клинке. Мягкая ладонь легла на холодную руку. Уже никогда.             Седобородый старец. Она вздрогнула, в глазах — мольба-приказ: «Верни его, Отче. Ты один только и можешь».             Он: «Это возможно. Но если он проснётся, он не вспомнит своей любви к тебе, государыня. Вся она ушла в обряд вместе с его силой. Он отдал её тебе всю до капли, она теперь в тебе — растёт в твоём чреве».             Длинные ресницы — пушинками сон-травы: «Пусть он не вспомнит ни меня, ни любовь. Пусть лишь живёт».             Но чья сила должна поднять его? Кто отдаст ему свою жизнь? Ведь сила не берётся из ниоткуда. У его последнего ложа их трое: она, сын и старец. Нет, четверо: один — невидимый ещё, под дрожащей ладонью, прижатой к животу.             Сын готов вернуть жизнь, которую родитель когда-то подарил. Но таких подарков не принимают назад; рука старца — в отвергающем жесте над Гаем, как белое крыло. Улыбка старого наставника: достойное завершение пути. «Буду теперь жить в нём».             Теперь на ложе — старец. На месте Гая, такой же величественно-спокойный, как тот. Рука Гая, потеплевшая, с ожившими жилами под кожей — на лбу старца. Ресницы опущены, рот сжат, парадное облачение — торжественное и строгое. Сын за его плечом — выше на целую голову. Счастлив, но не радовался громогласно: сдержан, как и подобает воину.             Она ждала его взгляда, следила за ресницами, стоя поодаль. Может быть, старец ошибся, и хотя бы малая крупица памяти о прежней, столь сильной и жертвенной любви осталась в Гае? Тот долго не смотрел, будто её не существовало для него, а когда вскинул ресницы, её обдало холодом. Пустота зимнего поля, ни одной искры тепла, ни одного костра в снежной пустыне. Всё, что он мог ей отдать, он отдал: свою любовь, своё дитя, свою жизнь — возможно ли на свете отдать больше? Свобода и покой невозмутимого сердца. Сделав знак сыну, он покинул зал вместе с ним, а она осталась стоять у смертного ложа старца.             Белая фигура с золотыми волосами стояла над высоким обрывом. Величавые ели, долина реки, снежные шапки гор в голубоватой дымке. В её руке — связка писем. Взмах — и листы, заполненные убористыми строчками, запорхали над простором выпущенными на волю белыми птицами. Трек в голове: «For The Heart I Once Had (Instrumental)»             Смена кадра и смена трека: Гай мчался во главе войска, устремлённый навстречу битве, не замечая над головой белых птиц. «7 Days To The Wolves (Instrumental)», начиная с 3:02. В музыке — стремительный стук копыт и сердца, бешеная скачка, симфония схватки, полёт навстречу победе. Он не проиграет, потому что над ним — белые птицы.             Уронив голову на руки, Алиса надолго замерла; отзвук последнего трека мощной рокочущей нотой затихал в наушниках. Ольга закрылась на кухне и надраивала плиту, которую, как всегда, заляпала при готовке. На столе в широкой тарелке высилась горка коричнево-румяных блинчиков с мясом, свёрнутых конвертиками. Пол стал скользким от муки: это миксер слегка сошёл с ума, ну или кое-кто — не будем показывать пальцем — врубил сдуру не ту скорость. Мука осела на бровях седой пылью.             Всюду брызги, капли, лужицы, жир, грязная посуда. Присев на корточки, она выудила из-под стола упавшую яичную скорлупу. Блины, кажется, удались, но чего это стоило!.. Кухонный армагеддон.             Ольга заглянула в комнату. Поза Алисы её напугала, и она осторожно позвала:             — Солнышко, ты чего?             Та подняла голову и медленно, тихо проговорила:             — А вот теперь это действительно пиздец.             Сердце ёкнуло под уколом холодка, Ольга рискнула присесть возле Алисы на корточки и заглянуть в её опустошённое, потрясённое лицо.             — Алисёныш, ты чего такая?             — Уважаемый автор, вы меня просто убили. Сердце в клочья нафиг порвали. — И Алиса, сморщившись, всхлипнула.             Она сникла в предусмотрительно подставленные объятия Ольги и заплакала.             — Алис... Ну, что мне делать? Бежать из страны, просить политического убежища? — попробовала Ольга шуткой если не прекратить, то хотя бы чуть уменьшить поток слёз.             — Очень здравая идея! — Мокрые глаза Алисы сверкнули негодующими молниями — и грозными, и очаровательными, но Ольга не решилась её расцеловать.             Пришлось на руках отнести её на диван, устроиться с ней в обнимку среди подушек, а кухню оставить пока недомытой. Буря негодования частично утонула в объятиях, частично — была погашена подушкой, которой Ольга прикрылась, как щитом. Из разъярённого воробушка Алиса превратилась в воробушка нахохленного, расстроенного и поникшего.             — Оль, ну пожалуйста, я тебя прошу, ну сделай хэппи-энд! — хныкала она. — Я хочу, чтоб Гай с Ингой были вместе! Чтоб она вышла за него замуж, родила ему кучу детей... И чтоб он тоже родил ещё ребёнка от какого-нибудь... донора спермы! И чтоб они жили долго и счастливо и умерли в один день! Ты же автор, ты же всё можешь! А... А если ты не сделаешь хороший конец, я подам на развод! Вот!!! — И ни в чём не повинная подушка опять приняла на себя удар кулачка.             — Маленький, от такого количества сахара слипнется не только сопливый нос, но и другое место, — засмеялась Ольга.             — Я знаю, что прошу типично девчачий ванильный хэппи-энд, но, блин, Оля... — Алиса отчаянно уткнулась в подушку, которую только что колотила. — Ну почему нельзя сделать так, чтобы всё было хорошо? Помнишь, ты же хотела написать светлую сказку для меня?.. Ну пожалуйста...             Обняв её вместе с подушкой, Ольга вздохнула.             — Родная, ну это же просто книжка, художественный вымысел. Не надо так расстраиваться.             — Оль, это уже больше, чем книга... Для меня, для тебя. — Алиса, глядя на неё полными слёз глазами, смахнула пальцами влагу с ресниц.             — Я всё равно уже не успеваю ничего переписать, завтра — последний день подачи работ на конкурс, — сказала Ольга. — Но у меня есть мысль...             — Что за мысль? — оживлённо блеснули в глазах Алисы искорки интереса и надежды.             — В этой истории ещё много чего осталось недосказанного, кое-какие идеи просто не поместились. Я ещё тему с климатическими катаклизмами так и не подняла... Короче, хэппи-энд можно перенести на второй том, — заключила Ольга. — А этот финал пусть остаётся как есть.             — Ну так это же совсем другой разговор! — просияла Алиса. И снова нахмурилась: — Но если и в финале второго тома будет такой же облом, я точно подам на развод! Потому что я хочу порадоваться за них, а не... а не вот это вот всё!.. — И Алиса в порыве досады взмахнула рукой, будто отбрасывая всё прочитанное себе за плечо.             — Я клятвенно клянусь и обещательски обещаю, что во втором томе будет торжество любовной любви! — Со смешком Ольга чмокнула её в носик. — А пока... У меня там блины с мясом готовы. Пошли есть?.. Ой!             Она вспомнила о кухонном армагеддоне.             — Чего? — вскинула брови Алиса.             — Э-э... — Ольга смущённо потёрла нос. — Я сюда принесу, ладно? На кухне немножко... это самое.             Не разобранная и не промытая мясорубка укоризненно стояла на подоконнике. Ай, ладно, потом! Сейчас главное — уютненько попить чаю с блинчиками, чтобы Алиса окончательно успокоилась.             

*

            Сентябрь, ласковый и тёплый, будто просил прощения от имени лета — за то, что оно такое несуразное выдалось. Небольшая усталость и пустота воцарились там, где раньше жил, воевал и любил Гай; планы на второй том пока созревали в голове. Нужно было успевать гулять на воздухе, пока бабье лето баловало сухой ясной погодой. Беговая дорожка — хорошо, но в осеннем парке ходьба и полезнее, и приятнее — в первую очередь, для Алисы. Стараясь не упускать возможности насладиться улыбчивой золотистой тишиной, они гуляли вдвоём; в выходные Ольги — по несколько часов, а в рабочие дни — хотя бы минут по сорок вечером.             Книга «Проклятый Лорд» автора У. Смыслова прошла в шорт-лист — топ-10; этой-то десятке и предстояло состязаться за три призовых места. Алиса ждала результатов с волнением, а Ольга — сдержанно, без особых надежд. Она вообще старалась не думать о конкурсе, занималась текущими делами, написала жутковато-забавный рассказ о человеке-кабачке и выложила под заголовком «Это был Ганс». Словно бы разминаясь перед вторым томом, написала ещё один — на столь интересующую её тему погодных катастроф. Сюжет разворачивался в условно-средневековом сеттинге во время внезапного похолодания: неурожай, наводнение, голод, разбой на дорогах, трупы на улицах, чума и бунт. Ну и конечно, внуки съели умершего от истощения дедулю, родители продали двух младших детей за мешок зерна, а десятилетнюю девочку убили по дороге домой за пучок наворованной где-то чахленькой редиски, который она несла младшим сестрёнкам... Не донесла и сама не вернулась, сестрёнки умерли. В общем, в лучших традициях Убийцы Смысла: мрак, ужасы, расчленёнка. Рассказ так и назывался — «Пучок редиски».             На сайте как раз подошёл очередной конкурс мрачного рассказа, и «Пучок редиски» занял в нём второе место. Алиса, прочитавшая все сто пятьдесят текстов, написала несколько литературных обзоров для конкурса как независимый критик, Убийца Смысла тоже разместил статеечку со своими впечатлениями. По шёрстке он, как известно, никогда не гладил, любил съязвить и остроумно постебаться над чужими промахами, и под его обзором разразилась страстная полемика с участниками конкурса. Словом, было живенько и весело.             — Жжёшь нипадеццки, — усмехнулась Алиса, прочитав обзор. — Со стороны-то забавно читать, но вот каково участникам?             — Смеяться, право, не грешно... ну и так далее, — хмыкнула Ольга.             Впрочем, Убийца Смысла не только стебался. Если ему что-то нравилось, он не стеснялся в этом признаться. Обзоры Алисы вышли сдержанными, академичными, солидными, внушающими робкое уважение.             — Не будь мы с тобой знакомы, я бы прочитала и тихонечко уползла переваривать твои умные мысли, так и не решившись что-нибудь вякнуть в ответ, — со смешком заключила Ольга.             А тот, другой конкурс... Там оставалось только ждать. Ждала в основном Алиса, а Ольга даже не заглядывала туда. В голове шла работа над вторым томом, сюжет постепенно вырисовывался, кое-что она набрасывала в виде тезисов — в том же блокноте. Потом решила оформить всё более аккуратно и подробно; пока она набирала эти наброски на компьютере, план оброс новыми деталями и увеличился раза в два.             — Слушай, тут такое дело, — призналась она Алисе. — В общем, не получается пока хэппи-энд во второй книге...             Испепеляющий взгляд Алисы сверкал, как молнии над полем битвы; сам Гай бы позавидовал столь беспощадному убийственному огню. Звенящая пауза — и с задрожавших губ сорвалось:             — Да перди ж твою монокль! Оля!!!             Ольга со смехом прижала её ротик пальцем, чмокнула и мурлыкнула нежно в миллиметре от губ:             — ...Потому что в одну книгу всё это не влезает. Надо делать трилогию.             Алиса поймала воздух ртом, а потом уткнулась лбом в лоб Ольги и затряслась от смеха.             — Ты меня до инфаркта доведёшь своими мхатовскими паузами!             «Фильм в голове» становился всё подробнее, ярче, иногда не давал уснуть. Творческий мускул жаждал нагрузки, и однажды ночью, не выдержав напора картинок в мозгу, Ольга села за ноутбук. Завтра — выходной, можно будет отоспаться. Она рискнула вставить в уши наушники и негромко включить «Bye Bye Beautiful» — инструментальную версию. Если несчастной черепушке потом станет совсем худо — восемьсот миллиграммов ибупрофена и полежать в маске для сна на глазах и с берушами в ушах. Темнота и тишина. А точнее, «три Т»: темнота, тишина, таблетки.             В полпятого, со слегка подгибающимися от усталости ногами, она выползла из-за компьютера. Двадцать восемь с половиной килознаков — недурно. Пара глотков воды в пересохший рот — и лицом в подушку, рядом с сопящей Алисой.             Чем заняться мрачным ноябрьским утром выходного дня, когда с неба косо летит снег, превращаясь на земле в слякоть? Учитывая, во сколько Ольга легла — дрыхнуть с закрытыми занавесками. Продрав глаза, она привычно посмотрела на экран телефона — ого, 10.55. Голова — чуть тяжёлая, но боли не было.             Чудо.             Спеша поделиться своим открытием с Алисой, которая давно встала и уже сидела за компьютером, Ольга натянула домашние штаны и майку. Обняв Алису за плечи и чмокнув в ушко, она сказала:             — Доброе утро, Алисёнок... А я, похоже, снова могу слушать музыку без последствий.             Плечи Алисы показались Ольге какими-то поникшими, вялыми на ощупь, а улыбка едва приподняла уголки губ.             — Я рада за тебя, Оль. Здорово. — Голос её прозвучал тихо и невесело, совсем не соответствуя сказанному.             — Эй... — Ольга приподняла её лицо за подбородок, встревоженно заглянула в глаза. — А чего хмурая такая с утра? Как себя чувствуешь? Болит что-то?             Та вздохнула.             — Сегодня результаты конкурса вывесили...             — Да? А я и забыла уже, когда они там должны были... — Ольга перевела взгляд на экран, не в силах сдержать зевок: проснувшийся мозг требовал кислорода. — О-о-о-хо-хо... И что там?             — Сама видишь, — тихо, уныло ответила Алиса. — «Проклятого Лорда» в списке победителей нет.             Только Алисино разочарование и огорчало Ольгу, заставляя сердце сжиматься от нежного сострадания. Больших ожиданий у неё не было, поэтому... ничего не изменилось. Не случилось трагедии, не рухнули планы, жизнь не потеряла смысл. Всё осталось на своих местах. Ведь самое главное было рядом, пусть сейчас и слегка похожее на печального воробышка.             — Ну и бог с ним. Не расстраивайся, солнышко. — Ольга ласково ткнулась носом в Алисину щёчку, чмокнула в бровь. — В шорт-лист-то он попал. Быть в десятке лучших — тоже неплохо.             Алиса не разделяла спокойствия Ольги. Она болела душой за книгу даже больше автора — и расстроилась тоже намного больше. Весь день Ольга пыталась как-то подбодрить её, успокоить, но без особого успеха.             Она дописала первую главу второго тома. А вместе с ней родилось и решение.             — Алиса, я обещаю, что буду думать и искать другие способы, — сказала она. — Я займусь этим. Что-нибудь придумаем, не расстраивайся. Ты права, Убийца Смысла — пройденный этап. Надо двигаться дальше. После того, как ты вложила в это столько своих сил и времени, я просто не имею права сдаваться и опускать руки. Не имею права тебя подводить.             Они сидели, уютно угнездившись на диване. Свернувшаяся в её объятиях Алиса, положив голову ей на плечо, проговорила:             — А я, наверно, больше не буду писать... Мои рассказы — заурядные. В них нет чего-то особенного, мощного, цепляющего. Наверное, всё-таки правду говорят: критик — это писатель-неудачник. — Алиса издала грустноватый смешок, уткнулась в плечо Ольги, прижалась щекой.             Ольга долго молчала, прижимая её к себе и касаясь губами её волос. Слова очень трудно рождались — огромные, как глыбы. Воистину, легче было роман написать, чем подобрать одно из них.             — Ты сказала, что «Проклятый Лорд» для нас — больше, чем книга. Наверно, ты права. А ещё ты для меня — больше, чем бета. Ты — центр моего мира, моё Солнце, моя радость. На тебя опирается всё лучшее, что есть во мне. Без тебя ни одного слова из этой книги не появилось бы. Да и сама я без тебя не жила бы, а существовала. В каждой строке этой книги — твоё присутствие, твоя любовь, твоё тепло. При всей своей мрачности, эта книга наполнена твоим светом. Она появилась благодаря тебе. Гениальность — не в том, что ты пишешь. Твой гениальный дар — в том, что ты делаешь со мной. В том, на что я становлюсь способна рядом с тобой. И по большому счёту, это ты — настоящий создатель всего этого, а не я. Это твоя книга, Алиса. И те, которые ещё предстоит написать, тоже будут твоими. За ними стоишь ты. Если ты думаешь, что этого мало, то ты ошибаешься. Это очень много. Не просто много — это вообще всё.             Алиса подняла к Ольге лицо. Губы подрагивали в улыбке, а по щекам из ласково сияющих глаз катились слёзы. Свет этих глаз проникал в грудь и тепло щекотал сердце.             — Оль... — Неукротимый всхлип заставил её замолчать, она махнула рукой и просто обняла, прильнув и уткнувшись.             

*

            Подписчики Убийцы Смысла были удивлены изменением авторского ника: теперь он именовался У. Смысловым. Шутники и острословы гадали:             «А что значит У.? Ульян? Устин?»             Предлагались варианты: Уильям наш (но не Шекспир), Улукбек, Умар, Усама и Ури. А ещё Улег, Унтон, Увгений, Угорь, Улександр, Уркадий, Улексей и Ундрей.             Некто Kon-V-Palto написал:             «Ueban)) Proshu proshcheniya za translit, ya ne v Rossii))»             Новая информация в профиле У. Смыслова гласила:             «Бессмысленный и беспощадный. Кофеман, мясоед. Матерюсь, курить бросил. Тролль и алисоцентрик.             Если в моих текстах вы вдруг увидите разумное, доброе, светлое и вечное, все претензии — к моей жене и бете А. Зазеркальцевой».