Заоблачный треугольник

      На этот действительно странный вопрос ведущая меня вперед за руку Кристина не повернула головы, но я все равно не могла от него отмахнуться, вытрясти через ухо на пол. «То, где мы находимся, может быть… живым?..»       Я впервые почувствовала это. Скучный белый коридор, будто бы ведущий к самолету рукав, едва заметно вибрировал, как начавшая барахлить потолочная офисная лампа. Его холодные глянцевые стены, сотканные из дешевых молочно-зеркальных панелей, дребезжали; проход то рос вширь, то снова сужался, невообразимым образом не нарушая пространства, растягивая его суть, само полотно материального. Кристина то ли не видела, то ли привыкла. Не отреагировала она и на то, как — в момент, который приметить я и сама не сумела, — стены коридора начали блекнуть: сначала превращаться в стекло, сквозь которое виднелись спящие клубы тумана, а следом — расставаться не только с видимостью, но и с осязаемостью; растворяться в никуда.       — Откуда ты знаешь, куда идти? — спросила я, когда под нашими подошвами в невесомой вате, стелющейся внизу куда ни глянь, перестали звучать кафельные плитки аэропортной фикции, а зашептало что-то, больше похожее на рыхловатую землю с вкраплениями осколков камней.       — Я не знаю — я желаю, держу цель в голове, и потому все делается само собой.       «Отличный совет по жизни…» — признала бы вслух я, будь наши отношения с Кристиной более человеческими, а хоть одна из их участниц — живой. А так… мудрость данная слегка запоздала…       Туман кучковался плотнее, обступал нас, идущих, как стены ранее распавшегося на атомы коридора. Местами темнел — так мне казалось, пока я не заметила выступающие сквозь прохудившееся одеяло скáлы, по-марсиански красноватые, грубые, с острыми выщербленами — да такими, что по любой неосторожности можно было бы рассечь плечо до самых мышц. Звук — и не звук вовсе — давил на барабанные перепонки все сильнее, стискивал череп боченочным обручем. Отвратительное ощущение… как будто глаза вот-вот выпадут наружу…       — Наконец-то… — раздраженно обронила Кристина.       Продолжая послушно шагать следом, на привязи из наших жмущихся друг к другу ладоней, я постаралась заглянуть Кристине через плечо. Марсианские пейзажи впереди сходились в скалистый тупик, и на иссушенном песчано-каменистом фоне темнела рослая человекоподобная фигура. Сперва, готова поклясться, это было довольно условно похоже на человека: нечто искривленное, сгорбленное, шипастое. Из тех ночных кошмаров, избавившись от которых, ты еще долго не можешь снова заснуть: сидишь, зажимая голову руками, ладонями с физическим усилием вытесняя тот образ… Но с каждым моим шагом силуэт видоизменялся. Распрямлялся, рос, терял шипастые наросты, менял соотношение пропорций. Когда расстояние между нами и им начало позволять моим глазам различать черты лица, это был уже высокий (два метра точно) широкоплечий человек. Его короткие черные волосы закручивались в жесткие толстые пружины, концами доходящие до тяжелой стали в проколотых ушах, до массивных иссиня-черных бровей, из-под коих слабое свечение рассеивали белоснежные радужки, пронзенные узким черным зрачком. С этого момента он ни разу не моргнул, глядел на нас исподлобья; губы его не улыбались, брови не прокладывали сердитую морщину, и все же во взгляде его чувствовалась злорадная ухмылка, жуткая, как у твоего похитителя, потянувшегося за ножом… Явно мускулистая, как у варвара, как у викинга из псевдоисторических фильмов, фигура его была закутана в блеклые темные ткани, своровавшие множество мелких узоров с древне-римских напольных плит, прославляющих ныне археологов.       — Мы — посетители, — тоном знатока заявила Кристина, глядя на (теперь я знаю) стража сильно снизу вверх.       Его кудри разом плавно встрепенулись. Не как от ветра. Не как под водой. Так, словно божественному существу толком не объяснили разницу между волосами и щупальцами, прядями и бескостными конечностями. В тот миг мне показалось, что Вселенная с ее строгими, логичными, родными с рождения законами сломалась, а следом почва приготовилась рухнуть у меня под ногами. Всего одно движение кудрей, а сердце от страха заиндевело…       — Приятного посещения… — бархатно отозвался страж и медленно, как хищный зверь перед прыжком, шагнул от нас в сторону.       Каменная стена пред нами тотчас покрылась крупнеющей испариной, точно дешевый недошоколад на солнцепеке. Ожившие капли жидкой скалы почти мгновенно принялись сливаться воедино и под растущей тяжестью градом катиться вниз. Еще пара секунд — и схлынувший камень образовал, сиюминутно застыв, широкую тропу, ведущую сквозь арку внутрь марсианской горы. Снаружи было видно: стены тоннеля и потолок — сплошная горная порода; в проходе должна была бушевать непроглядная тьма, однако видимость была превосходная, словно непрозрачный, совершенно обычный на вид камень способен был пропускать насквозь солнечные лучи. Удивительное зрелище! — в тот же миг отвлекшее меня от столь близкого присутствия отталкивающего, несмотря на внешнюю притягательность, существа.       Оно провожало нас взглядом, по-хозяйски заходящих в проход. Я ожидала, что камень вспенится снова, нарушит силу гравитации и закроет проем, однако этого не случилось: мы не были пленниками этого места. В отличие от тех, кто нам встретится позже…       — Это же Ад, да?.. — тщетно поборовшись с детским порывом, все ж спросила Кристину я.       — А что? — как ни в чем не бывало откликнулась она, взглянув мимолетом на меня из-за спокойного плеча.       — Разве тут не должно быть темно и жутко? Когда дедушка читал мне в детстве мифы Древней Греции — про Геракла, кажется, спустившегося в Аид… Уже плохо помню сюжет, но перед глазами отчетливо рисуется картина, которую представляла еще тогда: высокие мрачные своды, полукруглые арки, факелы, лишь едва-едва рассеивающие темноту… Темные воды узких каналов, крики мучеников, безнадега и отчаяние средь ледяного грубого пыльного камня.       — А шумный металлический настил и серые замковые стены темницы для тебя недостаточно ярко рисуют образ безнадеги и отчаяния?       Я сломалась на несколько секунд, но верная мысль вновь запустила слабый механизм понимания: Кристина видит не то же, что и я, даже здесь. Быть может, особенно здесь: у каждого свой индивидуальный Ад.       Пока я раскладывала наполнение собственной головы по ненадежным, заметно наклоненным полочкам, что-то прямоугольное и белое двадцать пятым кадром мигнуло справа на стене бесконечного коридора. Мне показалось, что то был чистый свет, однако просто краска его была настолько бела, что в первый миг практически ослепляла. Навязчивый объект вспыхивал все чаще: раз в десяток секунд, раз в пару, каждую секунду. В итоге, словно повторяющиеся за окном скоростного поезда столбы, эти мигания слились в полноценное существование — и я остановилась перед настойчиво зовущей белоснежной дверью. Покрывающая ее краска была глянцевой, П-образная ручка — металлической, старой, с высеченными в центральной части узорами, в рытвинках коих навсегда поселилась грязь.       — Ты ее тоже видишь?..       — Это что-то твое, — неопределенно ответила Кристина.       — Ваня там?       — Возможно. Ты явно связана с ним куда сильнее, чем я.       От ее слов мне стало невообразимо приятно и с полегчавшим сердцем я открыла дверь.       Она распахнулась внутрь комнаты, полутемной, освещенной лишь советской настольной лампой. Светлые обои в мелкий цветочек нездорóво усеивали исписанные листы желтоватой бумаги, отчего помещеньице выглядело больным, покалеченным, как покрытый с головы до ног пластырями ребенок. Широкая книжная полка справа была пуста, единственное окно напротив двери — наглухо заколочено изнутри досками. Письменный стол, на котором и горела кривоногая лампа, был завален такими же бумажками, что служили заплатками на всех четырех стенах.       Сперва мне показалось, что в комнате нет никого, но за стулом все ж пошевелилась сидящая на полу фигура. Я осторожно переступила порог; Кристина осталась снаружи. С тревогой и любопытством она заглядывала в комнату и придерживала открытую дверь. Значит, не одну меня посетила жуткая фантазия о том, как человек в комнате оборачивается кошмарным монстром, а дверь тотчас захлопывается. Это же Ад все-таки…       — Ваня?.. — тихо окликнула я человека в надежде, что это приключение окажется короче и легче возможного. Некто поднялся, отпустив рукописи в полет, и медленно обернулся.       Я глядела на него с непониманием, пронизываемым тонкой золотой нитью, живой, ныряющей в ментальную ткань, захватывающей все больше и больше. На его темноватые пшеничные волосы, по-есенински уложенные. На слишком усталые для двадцатилетнего мужчины глаза. На изначально желтоватую рубашку, рассеченную коричневыми подтяжками. На пыльные серые брюки со стрелками. На потертые уже тогда коричневые круглоносые ботинки.       — Катя?.. — поникше произнес он — так, что я сразу все поняла…       — Дедушка… — Стремглав я бросилась ему на плечи, и он обнял меня столь же крепко в ответ, оторвал от пола, совсем как в детстве. Он пах так же, как и тогда: дешевым одеколоном и чем-то древесным, теплым, родным. Сквозь его молодой образ пробивался лик морщинистый, больше и дольше мне знакомый, но восприятие отпружинивало обратно к молодым годам — я просто не могла поместить любимого дедушку туда, где мы с ним только что встретились… — П-почему ты здесь?.. — в поисках ответа обернулась я на посмурневшую Кристину. Она поджала губы, отвела взгляд. Краем глаза я успела заметить, что деда сделал примерно то же. Хватка его вокруг моего тела слабела: он вспоминал, что не заслужил такой радости, как любовь…       — Все сложно… — попытался он уйти от ответа, как и от взгляда глаза в глаза, но отделаться от меня ему никогда не удавалось. Держа дедушку за рубашку, я настойчиво посмотрела на его лицо — и губы его задрожали. — Не хотел, чтобы ты увидела меня здесь… но, видать, слишком сильно скучал по тебе…       — Пойдем отсюда, — без особой надежды потянула я его к двери, но он не сделал ни шагу. — Деда, идем. Тебе здесь не место: ты за мою жизнь никого ни разу не обидел, ни про кого дурного слова не сказал за глаза. Если уж бабушка с ее привычкой всех за спиной обсуждать греется в своем саду, то тебе тем более следует быть не здесь! Не в затхлой комнатушке, не в полутьме, не в одиночестве!..       — Кать…       — Что?!       — Мое место именно здесь, — с горечью, однако явно в себе разобравшись, твердо кивнул он, по-прежнему избегающий смотреть мне в глаза. — Ты помнишь меня другим, спокойным, добрым, рассудительным. Но это возраст сделал меня таким. Любовь твоей бабушки. Твоя любовь тоже. Когда я еще этого не имел, я сотворил ужасное, непоправимое, за что буду расплачиваться вечность…       Я не верила своим ушам. И его губам тоже. Все услышанное ощущалось как удар о скалы, прежде увиденные, острые, рассекающие плоть.       — Да что такого ты мог сделать, чтобы Ад заслужить…       — В молодости за твоей бабушкой ухаживал другой кавалер… Он… — Со свойственной его истинным годам усталостью дед опустился на стул. — Он был начитанным. Очень. Нравился всем одноклассникам, а потом и однокурсникам. За ним девчонки бегали, а он никого не замечал, кроме твоей бабушки. Как и я, — бессильно всплеснул он руками. — Но по сравнению с ним и с его перспективами я был серой мышью. Если б они сошлись еще ближе, то вместе уехали бы в Москву, и я б никогда больше не увидел твою бабушку. Я не мог этого допустить… Я хотел только лишить его таких блистательных — «незаслуженных», как думал тогда из зависти, — перспектив, чтобы он никуда ее не увез… Но я недооценил систему… Я думал, из-за моего доноса его просто выгонят с учебы, а… они… — Камень, острый, массивный, прокатился внутри его горла, оставив после себя ошметки слизистой и кровоточащие глубокие раны. — Его расстреляли, Кать… Из-за меня его расстреляли… Из-за моей зависти человека убили… Я хотел лишить его будущего — и отвратительным, извращенным образом желаемое получил… Вот поэтому я здесь — и всегда здесь буду…       …       …Наверное, так чувствуют себя люди в коме после смерти мозга. Одно сплошное:       …       …распирающее голову изнутри. Только закричать от этой пытки уже совсем некому…       — Ты же… не специально… — попыталась я проигнорировать тысячу висящих-лежащих вокруг нас доносов. Что-то капнуло с потолка и разбилось о напольные доски. Только сейчас я подняла голову и обнаружила бумагу и там. — Ты не думал, что так получится. Зло — это когда намеренно делаешь что-то плохое, а если оно выходит неожиданно, то это всего лишь несчастный случай!..       — Кать…       — Да что?! Я же все верно говорю, ты и сам знаешь!..       — Я не думал, что его расстреляют…       — Вот именно! Поэтому мы уходим вместе!..       — …но я был искренне рад, когда это случилось.       — Что?..       — На фоне горя твоей бабушки я смог с ней сблизиться, стать лучшим ее другом, а потом и сойтись с ней. Вся моя жизнь — все то, чего я хотел, — выстроилось на том, что я убил человека ради своей выгоды. На том, что я был этому рад, благодарен стечению обстоятельств. Всю жизнь я повторял себе: «Так получилось…», «Это не моя вина!», «Все к лучшему!», «Просто судьба у него была такая, несчастливая…» — но это я определил его судьбу, украл его жизнь и счастливое будущее.       Внутри комнаты постепенно начинался дождь. На поверхности каждой бумажки выступали чернила, стекали по стенам, капали с потолка. Светлая рубашка деда пропитывалась черными пятнами, покрываемые смолой волосы прибивались к изможденному черепу.       — В-вот видишь: ты все это понимаешь, ты не злодей, у тебя есть совесть. А совестливые люди не должны находиться в Аду, они уже исправились, уже стали хорошими… — взмолилась я, взяв в свои холодные ладоши его большую горячую руку.       — Исправления недостаточно, — встал он со стула и на прощание погладил меня по щеке. — Должна быть справедливость.       В один миг дождь превратился в потоп на стремительно идущем ко дну «Титанике»! Черная толща рванула с потолка и со стен! Воздушной подушкой меня отбросило за порог в руки Кристины, тогда как уровень чернил за секунду стал нарастать по двадцатке сантиметров за раз. Невидимая преграда, заслоняющая дверной проем, сдерживала поток, будто прозрачная стенка аквариума. Под моим ошеломленным взором дедушка стоял посреди комнаты, омываемый чернилами по пояс — по ребра — по ключицы — по подбородок. Уровень дошел до носа — от удушья дед начал биться в чернилах, как утопающий размахивать руками в тщетных попытках всплыть на поверхность. Он захлебывался, погибал в мучениях — как и неисчислимость раз до того; как и бесконечность раз далее. Когда чернила заполнили комнату целиком, дверь оглушительно захлопнулась, оставив меня в полнейшем шоке, окаменевшую, прижатую к подхватившей меня Кристине.       — Он сам себя не выпускает из комнаты, — видимо, попыталась меня утешить Кристина. Но так ведь еще хуже…