Заоблачный треугольник

      Я была готова взять комнату штурмом, но ручка исчезла, едва я, самую малость придя в себя, попыталась ее подергать; а следом на атомы распалась и сама дверь. К этому моменту я уже начала интуитивно понимать это место: дедушка не хотел меня видеть. Не хотел, чтобы я видела это снова…       — Мне жаль… — в удивительной степени убито для стороннего наблюдателя посочувствовала мне Кристина. Она сидела на полу у противоположной стены из естественного, дикого марсианского камня, брови ее были напряжены, ногти концами изучали ладони. Что-то изменилось для нее в худшую сторону, вот только с чего вдруг? Вряд ли с этим хоть как-то связан мой дед.       — Да, мне тоже. Но это не значит, что все так и останется. Я не брошу его здесь.       Она горько усмехнулась:       — Проведешь у отсутствующей двери вечность?       — Нет. Но буду приходить сюда так часто, как только смогу, чтобы помочь тому, кто мне дорог. Иначе слова о любви ничего не стоят — без реальных соответствующих поступков.       Кажется, внезапно пробудившейся силой воли я смогла ее впечатлить, хотя и не ставила подобную цель. Кристина нехотя бросила взгляд в сторону продолжения нашего пути, скривилась, словно кто-то заставлял ее выпить ложку рыбьего жира, и вяло поднялась с пола.       — Этот твой идеализм… кажется, заразен, будь он неладен…       — Нельзя заразиться тем, что уже и так в тебе есть. В каждом человеке, — продолжили мы идти в очередную неизвестность под мой крепчающий голос. — Посмотри хотя бы на Ваню: да, зачастую он эгоцентричен, ему сложно дается поддержка ближнего, помощь кому-нибудь, но он готов на опрометчивые безрассудства ради любимой. Как и я готова пройти сквозь огонь, лед и медные трубы, лишь бы обезопасить его.       Чтобы вся степень ее отвращения к мною сказанному была мне кристально ясна, идущая впереди Кристина даже обернулась.       — Твой ненаглядный делает вот такие вот глупости, чтобы выглядеть героем в собственных глазах.       — Я понимаю, почему ты так плохо к нему настроена…       — А дело не конкретно в твоем ненаглядном, Кать, — кажется, впервые по-настоящему назвала меня по имени Кристина, сама на то внимание не обратив. Всего четыре буквы! — а губы мои расплылись в необъяснимой полуулыбке, словно озвучено было имя устами подруги, самой близкой за десяток — а то и больше! — лет. Время здесь течет иначе. Сколько по земным меркам мы знакомы? Сколько бредем в этом туннеле в самое сердце Ада? Прожитые мною там, внизу, в миру, годы ощущаются сейчас пролетевшими с бешеной скоростью деньками ярчайшего отпуска. Часы, проведенные здесь, — недели и месяцы?.. — Ваня твой — симптом болезни, общей для всего человечества. Каждый, кто рвется спорить со мной, вечно талдычит: «Хорошо, допустим! Пожарных и спасателей отбрасываем — они получают деньги за свои подвиги, ты права; родители, рискующие для спасения своих детей, тоже борются за продолжение своего рода; но как же люди, бросающиеся на рельсы, чтобы спасти совершенно чужого человека, незнакомца?» — и заявляют это с такой напыщенностью, словно разгадали законы бытия. Но ответ на это прост и тривиален: когда ты решаешь совершить любой поступок, ты принимаешь это решение на основе чего-то…       — Чести, доброты, сочувствия, — попыталась вставить я свои пять копеек, но Кристина лишь сделала паузу для разочарованного в человечестве вздоха.       — …на основании личной выгоды. А возможность смотреться в зеркало и не ненавидеть себя за нарушение правил поведения в обществе, усвоенных с молоком матери, зачастую является основным мотивом. Твой Ваня понесся совершать глупейшую ошибку из всех потому, что его пристыдили и он не захотел чувствовать себя виноватым целую вечность, выбрал эту же вечность страдать, но ощущать себя героем. Это эгоцентризм, пустая бравада, нет за этим ни чести, ни доброты, ни сочувствия. Лишь желание не выглядеть злодеем в истории собственной жизни. Расти нас варвары, мы считали бы жестокость нормой и признавали бы право выживать любой ценой, шагать по головам и не оборачиваться на хруст черепов под подошвой. Но мы родились в XXI веке, и только поэтому нам приходится тащиться в самый низ, чтобы попытаться спасти этого идиота. Но, признаться, если не успеем его остановить, я буду вполне себе удовлетворена, потому что он получит то, что заслужил за сотворенное со мной и с тобой, а ты вернешься в жизнь и перестанешь мне мозолить глаза. Кстати, готова что угодно на кон поставить: обо мне в его этой сделке совести не будет ни слова, хотя я первая пострадала от его пустой башки…       Мне нечего было Кристине ответить, и я лишь чуть крепче сжала ее руку. Не хочу я выглядеть смелой красоткой с бездонным сердцем, чтобы понравиться невесть кому, кто мою б историю узнал; мне просто искренне, по-человечески, стало жалко ту незнакомку, что начала проглядывать меж Кристининых строк. Пока звук шагов наших повторялся из раза в раз, сводящую с ума бесконечность, я думала о ней: о девушке, только что лишившейся жизни, оказавшейся — да, в личном миниатюрном океаническом раю, — но в одиночестве, тогда как тот, кто лишил ее будущего, возможности дописать свою историю до конца — с блестящей карьеров, детьми, путешествиями, ресторанами, семейными праздниками, внуками, красивым естественным увяданием, умиротворением, природой и сном под теплые слова, увы, навеки несуществующих, так и не родившихся людей, — тот, кто решил все за нее, остался жить дальше. Оправился. Нашел другую. Был счастлив с ней, словно никакой Кристины никогда и не существовало. И даже сейчас! Когда он оказался здесь, то бросился спасать другую, вторую, новую, а не ее, разбитую, переломанную, оставленную в груде покореженного металла на дороге… Любовь есть, Кристина. Настоящая. Глубокая, согревающая. Облачающая в защищающий от любых невзгод кокон. Просто ты ее за годы жизни, к сожалению, так и не встретила… Как, видимо, и доброту. Самопожертвование. Бескорыстную заботу…       Вместо нежной кисти Кристины я на секунду ощутила холодную сухую старческую руку, кою сжимала когда-то, сидя на полу у домашне-больничной узкой постели. В те дни я чувствовала себя снова маленькой девочкой, достающей до лежачего деда лишь грудью. И я, и он, и бабушка — все мы знали, что он вот-вот уйдет, и делали что могли, чтобы облегчить его тяжкую ношу. Какое-то время мы притворялись ради его спокойствия, что все еще верим в лучшее, говорили: «Да ладно тебе, не сгущай краски, мы тебя быстро на ноги поставим! Все будет хорошо! Ты еще всех нас переживешь!», но он хотел — действительно хотел — поговорить о времени, когда его уже не будет. И мы не могли ему этого не дать. При всех стараниях я не смогла забыть самые неприглядные, разрывающие душу картины его болезни, но отчетливее мне запомнилась его беззубая улыбка, когда в ответ на его просьбу бабушке: «Ты себя только не запирай в четырех стенах. Если понравится кто, хоть завтра с ним сойдись, чтобы душу тебе освещал так же, как ты мне все эти годы…» — та вдруг смешливо заявила: «Еще чего! Сойдусь я со сморчком каким-то — как же!» От ее тона, от ее подбора слов, от несуразности ответа и его несопоставимости с приближающейся смертью деда мы втроем смеялись сквозь слезы. Мы крепко держались за руки, точно только так могли дедушку еще хоть ненадолго здесь, на земле, задержать…       «Ты — тоже, — прикрывая глаза от усталости и боли, прошептал он мне тогда напоследок, — не погружайся в боль и слезы… Поплакала, покричала в небо — встала и дальше пошла… Слышишь, Катенька?.. Только так…» Он боялся, что мы с ба запремся в душной темной комнатушке из поблекших воспоминаний, несбывшихся надежд да горечи утраты и будем тонуть во всем этом день за днем, — какова же злая, сука, ирония… Наверное, близ собственной гибели ему бы хотелось кричать и плакать, просить о помощи какие угодно высшие силы, обвинять невесть в чем тех, кому повезло больше, — в общем, всего того, что делал бы каждый, всего лишь вечный ребенок, заключенный во взрослом теле, — но он мужался ради нас с ба. Так как я могу сдаться и не спасти его из чернильной темницы? Не потому, что в зеркале я буду злодейкой, руки свои опустив; я готова стать негодяйкой даже в собственных глазах, если это поможет спасти того, кто боли не заслужил. Но объяснять это Кристине — пустая трата слов. Мои сокровенные чувства и воспоминания превратятся в аргументы спора, обесценятся и погибнут, как забытые на столе вне вазы цветы. Чтобы понять все то, что помогает мне шагать дальше, нужно это самому пережить. Научиться этому на чужих словах не получится. …А чему-то другому?.. Возможно ли вообще, если задуматься?..       — Как ты… там говорила… дверь начала появляться то тут, то там?.. — напряженно спросила Кристина, даже прибавив темпа нашему путешествию невесть куда.       — Именно. А что?       — …Но она же пропала бы, если бы ты не захотела в нее заходить, верно? — Мы уже перешли на бег. Видимо, являющая себя только Кристине дверь не отставала.       — Ощущалось иначе! — по привычке пыхтя от натуги, выкрикнула на бегу я ей во взволнованный затылок. — Мол «Не отстану, пока не войдешь!», ох…       Кристина остановилась резко, я влетела ей в спину, и вместе мы упали бы, не упрись она ладонями в преграду впереди. Тупик. Для меня он рябил и подергивался, то просвечивал, то искривлялся. Толстенная металлическая дверь карцера. Дверца в ней, она же иногда и полочка, была закрыта, наглухо заварена, но саму дверь можно — нужно — было открыть, мы обе чувствовали это покрывшейся мурашками кожей.       — Понятно, — угрюмо бросила Кристина и, резко развернувшись, поперла на меня. — Ты дальше сама, а я умываю руки. Я уже и так сделала дост…       Глаза ее наполнились ужасом, губы по-детски дрогнули в преддверии выкручивающего нервы плача. Я опасливо оглянулась: карцерная дверь была позади меня тоже. Перекрывала выход. Испуганные глаза Кристины двинулись влево — грязный старый металл был и там. Вправо — четвертый двойник.       — Кажется, у нас нет иного выхода… — попыталась я мягко направить ее.       — Из принципа не сдвинусь, — гусыней прошипела Кристина. Прежде расслабленные плечи ее ссутулились, вся она ощетинилась как еж. — Мы уже сдохли, у нас целая вечность впереди. Посмотрим, кому первому надоест.       Ее вызов материи по ту сторону металла явно не понравился. На секунду воцарившуюся тишину вдребезги разбил щелчок отворившегося замка, дверь — уже под нами! — распахнулась, и с пронзительным криком мы обе рухнули вниз, в темноту!