Заоблачный треугольник

      Однажды я прокатилась на безумной американской горке. Я не хотела, но Ваня настаивал, а как парню, которому хочешь понравиться, напрямую отказать… Когда связка вагончиков выстрелила вниз с вершины металлической костяной горы, мне оставалось лишь в панике беззвучно широко раскрывать рот: кислорода вокруг было предостаточно, воздух бил в лицо, попадал меж щек — меж языка и нёба, — но легкие никак не наполнял. Так, испытывая ужас от самой поездки, от приближающейся гибели из-за асфиксии вдобавок, с крепко схлопнутыми ресницами я ожидала окончание этой адской пытки. В темноте закрытых век меня шматовало из стороны в сторону; пальцы до боли в суставах и ногтях цеплялись за ограничитель, расшатанный, как будто бы даже способный выронить меня в очередном крутом пике и отправить в самостоятельный полет. Это ощущение свободного падения — не такое уж и свободное, управляемое не мной, лишившее контроля над собственным телом, — еще долго преследовало меня в ночных кошмарах. И прямо сейчас один из них ожил…       Живое. Черное. Отвергающее любую частицу света. Оно обволакивало меня до удушья, до захлебывания собственными внутренностями… Так что приземлившись на заднее сиденье машины, я еще громко кричала, обхватив себя за плечи и упершись лбом в спинку пассажирского кресла. Но никого мои вопли не побеспокоили. Десятилетняя черноволосая девочка рядом как теребила лямку покоящегося под туфлями рюкзака, так и продолжала это делать, ни грамма внимания на меня не обратив. Угрюмый брюнет за рулем тоже. Его волосы были очень коротки и на вид колки, стоящая челка треугольником указывала на верх лобового стекла этой черной иномарки. В зеркало заднего вида он раздраженно поглядывал на маленькую пассажирку, пальцы снова и снова сжимали руль, словно руки никак не могли удобно ухватиться.       — Ты злишься?.. — макушкой ощутила малышка бурлящую ярость взрослого. Она не подымала на него глаза; вместо лямки рюкзака пальцы принялись ранить короткими, обгрызенными ноготками кожу вокруг ногтей соседних.       — А ты считаешь, я радоваться буду тому, что вместо отдыха после изнуряющего рабочего дня должен ехать на встречу с этой твоей училкой, будто я шавка какая и меня можно по желанию к себе подзывать?! Если б не угроза отправить тебя в детскую комнату милиции, я б вообще оставил тебя там, и пусть мать бы тебя забирала с продленки…       Он говорил так, словно за окнами авто был день или даже утро, но я видела лишь тьму, ту самую, живую, плещущуюся как море за внешней стенкой каюты корабля. Машина резко свернула влево — я впечаталась плечом в дверцу, не оберегаемая ремнем безопасности. Но после того, что со мной произошло по пути с собственной свадьбы, ремень казался ниточкой, что по задумке безумного архитектора должна удержать над пропастью мост и движущийся по нему поток машин. Я уже погибла, что может случиться со мной хуже? А вот с этой малышкой…       — Я не хотела, чтобы так получилось… — захныкала она, провалившаяся в своей неустанной попытке сдержать слезы. Это был не демонстративный детский плач «Пожалейте меня и не ругайте», а отчаяние уже сродни зрелому, взрослому. Так расплакался бы любой, отругай его начальник при всех коллегах и громогласно уволь с работы, которой тот отдал лучшие годы своей жизни. — Я просто пыталась себя защитить…       — Защитить от чего? Тебя никто не бил, никто ничем в тебя не швырялся.       — Они обзывают меня… все время…       — Подумаешь, — бессердечно хмыкнул взрослый.       — Называют крысой, крысозубой, Крыс-тиной!.. На переменах кричат: «Крыс-тина, Крыс-тина, тупая скотина!» — и так каждый день… — уже полноценно рыдала в миниатюрные ладоши моя Тина… Я порывалась обнять бедную девочку, но так же, как было со многим райским и адским, знала, что не смогу до нее дотронуться: я здесь дух, бесплотный и ни на что не влияющий. Снова в вагончике на американской горке. Могу только зажмуриться в ожидании надвигающейся беды, но ради Тины, из благодарности и уважения к ней, так делать не буду.       — И что с того? Это просто слова. Ты же начала швыряться книгами в библиотеке, одной девчонке сломала нос, а второй выбила глаз. Мне пришлось договариваться с их родителями, ты понимаешь, что это значит?       — Что?..       — Не будь дурой, Крис! Деньги! Твоя дурость мне обойдется в копеечку! И ты даже не представляешь, насколько это еще слабо сказано!..       — Прости, пап…       — Да что мне твои «прости» — опять тупо слова. Что ж ты тут не действуешь, как в школе, а пустыми словами отмахиваешься? Вся в мать — такая же пустоголовая! Постоянно деньги и кровь из меня сосете, пиявки чертовы…       Стрелка спидометра и не думала сбавлять обороты. Отец выкрутил руль снова резко, но на этот раз авто подпрыгнуло, как на лежачем полицейском, и Кристина вскрикнула, по-прежнему роняя слезы с округлых покрасневших щек. Завизжали тормоза, машину тряхнуло!       Мы встали.       Громко и тяжко дыша, отец медленно повернулся и с шальным, бегающим взглядом посмотрел на дорогу через заднее стекло. Вместо живой темноты, заливающей для меня реальность доверху, он видел нечто совершенно иное. Испуганная — лишь поэтому переставшая плакать — маленькая Тина отстегнула ремень безопасности, встала коленями на сиденье и обратила взор туда же. Только тогда вспышка увиденного ее глазами выжгла мне мозг в первый раз…       День! — пасмурный, осенний. Сухая проезжая часть, обрамленная совершенно пустыми тротуарами где-то на задворках города.       Волосы! — светлые рыжеватые мелкие кудри, разметавшиеся по асфальту. Перетягивающий плечики красный рюкзак. Девочка Тининых лет лежала на боку. Ее черная школьная форма была в грязи, белые колготки пропитывались кровью… Мокнущую ткань оттопыривала кость, вышедшая концом вон из кожи… Ниже колена в принципе ноги лежали как-то не так, но невинный, не видавший ужастиков детский мозг Тины не мог собрать фрагменты воедино, понять, в чем проблема — и что решить ее полностью уже невозможно: это однозначно инвалидность на всю жизнь…       — Что с ней?.. — пискнула Тина. Сбитая девочка двинулась. Открыла глаза. И, кажется, встретилась ими с тем, кто сотворил с ней подобное… Брови мужчины сдвинулись к переносице. Оголив зубы курильщика, он дернул переключатель передач, и с приказа его ноги, отданного педали, иномарка рыком поехала назад. — ПАПА, СТОЙ! — завизжала Тина. Она вцепилась в спинку своего кресла, но когда машина опять подпрыгнула, то чуть не слетела на пол. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! СТОЙ! НЕ ЕДЬ!!!       — ЗАТКНИСЬ! НЕ ОРИ ПОД РУКУ! — Машина встала. Снова переключение передач. Снова чудовищный ход… — ОНА ВИДЕЛА! МОГЛА ЗАПОМНИТЬ НОМЕР! ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я В ТЮРЬМУ СЕЛ?! ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ ВСЕ СЛУЧИЛОСЬ! И МНЕ СНОВА ЗА ТОБОЙ ПОДТИРАТЬ! СУКА!..       В который раз подскочив, автомобиль остановился перед распластанной жертвой, водитель вновь посмотрел назад, Тина, к нашему общему с ней сожалению, тоже…       Кровь! — везде: в ней была школьная форма, рюкзак, следы шин на дороге.       Лицо… Детское личико, столь ужасно изуродованное, вмятое! — голова, превращенная в отбивную, в месиво из кровоточащего мяса и осколков черепа…       Мозги — покрывающие асфальт, запутавшиеся в мелких кудряшках. При одном из наездов голова взорвалась, как дыня…       Оставленное на дороге тельце язык уже не поворачивался назвать человеком. Маленькой Тине оно перестало напоминать поломавшуюся куклу. Скорее… куски мяса, которые мать доставала из советской мясорубки, когда с ними не справлялось затупленное четырехконечное черное лезвие. Ошметки, вперемешку с осколками костей, давленными органами и рваниной вместо кожи…       Адское авто несло нас вперед сквозь непроглядную живую тьму на бешеной скорости, вытирая кровь с шин об разбитую дорогу. В нише между водительским креслом и задними сиденьями сидела Тина, прижимающаяся к своим коленям, накрывающая руками голову, переполненную, раздутую пережитым… Под невнятные пояснения отца, восклицающего и обвиняющего всех вокруг как сумасшедший, девочка никак не могла соскочить с увиденных образов, а стало быть, и я не могла отделаться от душераздирающих ярких вспышек. Однако в ушах моих стоял пронзительный крик Тины, когда отец впервые сдал назад, и этот вопль, тщетная мольба не совершать бесчеловечное, рвал сердце на куски куда сильнее перемолотого детского тельца…       — Тина… — Я соскользнула с сиденья, уместилась в тесноте перед ней. На этот раз я смогу ее обнять, я знала, — и знанием этим воспользовалась. — Все будет хорошо, милая… — Приговаривала я, гладя девочку по лоснящимся иссиня-черным волосам. — Не бойся, с тобой все обязательно будет хорошо…       …Не будет. Через сколько лет металл превратит эту девочку в подобие оставленного позади фарша?.. И снова мужчина, считающий, что он прав, что ради его личного блага можно толкать остальных на любые жертвы, забирать, присваивать и обрывать все что угодно…       К концу поездки на этой американской горке я сидела с закрытыми глазами. Тина тоже. Мы не заметили, как машина исчезла, как живая тьма унесла ее бесконечно далеко, как и душу человека, что спустя столько лет неизменно отказывается признать себя виноватым, оттого и не может вырваться из проклятого цикла. В дедушкиных чернилах не было ничего живого, только заставляющая захлебываться ветхость, налет вины, который не соскрести собственными ногтями, корку которого не подцепить и не отодрать от тела. Здесь же… Это то, из чего сотворен весь туннель. То, из чего рождаются иллюзии и двери; то, что съедает время и изрыгает лишние пространства. То, что выстраивает дорогу для ограниченного человеческого сознания к понимаю всей его жизни и питается его страданиями, пока путь не завершен. Сколько ж раз нужно переехать в мясо ребенка, чтобы осознать, какой это чудовищный грех?.. Откуда ж с таким отцом Кристине взять веру в доброе в людях…       …«Тине»… Теперь только «Тине»…       Я отстранилась от уже повзрослевшей девушки, почувствовав ее руки на моих плечах. Подобно воде, наши пальцы стекли друг с друга и оказались на полу: мои — на пыльном грубом марсианском камне, ее — на ледяном рельефном металлическом настиле. Мы были рядом, но в то же время — в непересекающихся вселенных.       Откинув многотонную голову назад, к стене своего средневекового замка, Тина кратко, емко выругалась вверх.       — Да уж… — глупо, не к месту, поддакнула я.       — Теперь понимаешь, почему я пыталась не открывать эту дверь? — безэмоционально, сама как кукла, проговорила она.       — Да… Ты же не…       — Что?       — Ты же… не винишь себя в произошедшем, я надеюсь?..       В ответ она коротко рассмеялась и без намека на луч, чем на секунду-другую заставила усомниться в здравии ее рассудка.       — Конечно, я не была никак к этому причастна. Что бы тот тупой изверг ни говорил… Боже, это что, был на самом деле он?.. За рулем вот сейчас. Не видение?..       — Мне кажется, это был живой человек. Ну, в смысле, не «живой» как «живой», а… — Тина спешно кивнула, и я смогла пройти дальше кочки, на которой споткнулась: — Я думаю, это цикл проживания своих преступлений. С целью перевоспитания.       — Разве не логично было бы засунуть скотину в мое детское тело для этого? Или в тело той бедной девочки…       — Возможно, тогда это не было бы исправлением в полной мере… Легко поменять точку зрения, если тебе показали все глазами другого человека. Но в своей шкуре осознать свои грехи, с тем самым опытом, с которым ты их и совершал… звучит как более справедливая и логичная сделка. Избавление от адских мук надо заслужить своим, а не чужим, раскаянием.       Тина кивнула, и вместе мы еще какое-то время тупо смотрели в пол. Обсуждать сухие теории, рыться в механизмах этого места было спасением для нее, я понимала. Это как музыка в наушниках, не дающая тягостным мыслям заполнить голову до краев, когда от душевной боли впору на стену лезть.       — «Не погружайся в боль и слезы. Поплакала, покричала в небо — встала и дальше пошла».       — Я и не плакала, — сбито с толку отозвалась Тина.       — Нет-нет, это мне дедушка сказал перед своей смертью. Живой дедушка. При жизни. Но перед смертью. Не перед смертью в чернилах, а в… прижизненной смерти, в постели.       Тина смотрела на меня, не мигая, я растерянно глядела в ответ, и в какой-то момент она не выдержала первой — и тихо рассмеялась.       — Ты такая нелепая порой — умора. — В ее словах не было больше издевки. Только вечерний солнечный свет, пробивающийся сквозь тюль на кухне в нашей старенькой курской квартире. И этому теплу грех было не улыбнуться.       — Будет нагло с моей стороны предложить тебе идти вместе дальше? Ты столько сделала для меня, я правда ценю. Так что если хочешь пойти обратно, я думаю, туннель больше тебя не попробует остановить.       Упершись в колени обеими руками, Тина встала без свойственной ей элегантности и журнальной женственности.       — Не сможет остановить, если и вперед пойду тоже. Не хочу, чтобы дальше ты преодолевала этот путь одна. Мало ли помощь моя понадобится. Плечо. Доброе слово.       — А ты такие слова знаешь? — отпустила я светлый смешок. — Спасибо. Серьезно.       По-детски я протянула ей руку. Она приняла мою ладонь в свою, и вместе, как первоклашки на экскурсии, мы пошли вперед.       Долго шагать в однотипных ментальных декорациях нам, к счастью, не пришлось. Марсианский внутрискальный туннель впереди резко расширялся, на угловатых сводах играли переменчивые блики открытого огня. Не сговариваясь, за шаг до цели мы сделали глубокий вдох, выцедили из воздуха крохи уверенности на случай, если придется всеми правдами и неправдами спорить с самим Сатаной для отмены Ваниной сделки. Голосов-то мы в этот момент не слышали, а Ваня отправился сюда явно раньше нас, поэтому — мы опоздали?.. Но я же еще здесь, не вернулась на Землю, так что…       — Здрасти! — с курским радушием, простецки выпалила я, вынырнув из-за угла. Тина дернула меня за руку, хотя ни одна из нас еще не увидела, до кого мое приветствие смогло долететь.       — З…драсти?.. — озадаченно повторил высокий черный прямоходящий пес в белоснежном одеянии, и тут оторопели уже мы! Его треугольный уши стояли, морда была худой, сильно вытянутой вперед, так что не изучай я в школе Анубиса и прочих богов Древнего Египта, запросто приняла бы его за лисицу. Только короткошерстую и дистрофичную.       — …Ты тоже видишь собаку в платье?.. — сквозь зубы процедила мне на ухо Тина, и я каменно кивнула.       — Чем-то могу помочь? — отложил шакал свитки на каменный письменный стол. Он обошел очаг с потрескивающем желтым пламенем и остановился перед нами, возвышающийся на пару голов. С этого ракурса хищная звериная голова должна была бы выглядеть устрашающей, но темные глаза сверкали заинтересованностью и дружелюбием, как у обожаемого постояльцами администратора в турецком отеле. — Какая-то проблема с посещением грешных душ?       — Эм… Нет, не совсем, господин… «Анубис»?..       Шакал тотчас крякнул, сверкнув белыми клыками.       — Тут знают про эту легенду — наизанятнейшее совпадение, скажу я вам. Подозреваем, что кто-то из адских писарей мог мелькнуть в мире живых, но ума не приложу, как бы это случилось, — зачем? — ведь на Земле делать нам абсолютнейшим образом нечего. Не нужно обращений, у адских писарей нет имен: они нам не нужны.       — Так Вы не самый главный тут?.. — поникла я. Всмотревшись, не моргая, в мое разочарование, шакал опустил уши, точно расстроенный пес. Быстро уши снова встали торчком. Он как будто бы научился грусти на моем примере. — А где тогда можно найти того, кто нам нужен?..       Медленно писарь указал когтистой человекоподобной лапой на стену пещеры, и из марсианского камня выступили очертания лифта.       — Он отвезет нас к… Дьяволу?..       — Нет, он отвезет вас к любому человеку, которого вы выберете. Как все другие лифты.       — Нет-нет, Вы не понимаете, к Вашему боссу — начальнику — господину — отправился наш близкий человек, чтобы заключить сделку и вечность страдать в Аду в обмен на продолжение моей жизни там, внизу, на Земле. И мы хотим остановить его — или поговорить об отмене сделки.       Резко шакал двинул головой вперед, склонился к нам, вздрогнувшим и прижавшимся друг к дружке, почти вплотную. Тяжелым взглядом глаза в глаза он вычерпывал пережитое и «пересмертое» прямиком из моей души — я чувствовала, как он выборочно перебирает вещи на моих личных полках, крутит, вертит их в когтях, но бережно ставит обратно, ровно на лишенные пыли их родные места.       — С чего вы решили, что подобные сделки вообще могут быть возможны? — мягко, как с «солнечными детьми», заговорил писарь, плавно вернувшись на высоту своего роста. — Нет-нет-нет — и еще раз «нет» — правила неизменны: если жизнь закончилась, значит, все мирское осталось позади. Это недопонимание вам стоит обсудить с вашим близким человеком. Прошу, — вновь указал он на лифт.       С каменными пораженными лицами мы прошли через разъехавшиеся двери, и я нажала кнопку с Ваниным именем. Шакал смотрел на нас, неподвижный. Повинуясь смутному порыву, я скованно помахала писарю, и тот аристократично кивнул в щелку закрывающихся дверей. Мягко лифт поехал наверх. Мы с Тиной смотрели вперед. Я жевала губы. Она свои сжимала и беззвучно раскрывала в череде попыток сформулировать вопрос так, чтобы там было поменьше оскорблений в мою сторону.       — …Так что конкретно, ты говоришь, Ваня тебе сказал?..       — Я уже и не знаю, если честно… — Почему я не могу сквозь землю провалиться; где открывающаяся дверь под ногами, когда она так нужна?!..       Лифт выплюнул нас в спортивный бар, полный деревянных столов и стульев, резных перил недалеко от змеевидной барной стойки, футбольных шарфов на стенах и телевизоров под потолком. На темном лакированном табурете сидел Ваня и, глядя на экран с футбольной трансляцией, посасывал пиво из здоровенного бокала. Капли стекали по стеклу, пена щекотала верхнюю губу. Горящие счастьем глаза большого ребенка были прикованы к мячику на поле, поэтому нашего появления он не заметил. Тина пропустила меня вперед, может, понимающая, насколько мне это нужно, а может, решившая насладиться драмой со стороны, с безопасной дистанции.       — И что ты тут делаешь? — всплеснула я руками.       Как ни в чем не бывало Ваня поставил бокал на подстаканник, которыми пользоваться дома постоянно забывал, словно назло или брезговал.       — Прихожу в себя, — пожал он плечами. — Умирать тяжело, знаешь ли.       — О, я-то знаю! Но почему ты — здесь, черт побери?!       — А где я должен быть, по-твоему? — опешил он.       — Кто мне сказал: «Я бы сделал что угодно, лишь бы вернуть тебе жизнь!»?       — Ну да, вроде того. А что?       — Так разве ты не должен был пытаться это провернуть?! Отправиться к Дьяволу на встречу, чтобы заключить сделку ради спасения меня, возвращения моей жизни?! Тобой, между прочим, загубленной!       — Но… у меня же ничего нет. Что бы я Дьяволу предложил? Да и с чего вдруг сам Дьявол стал бы со мной разговаривать: он же как Бог, такой же статусный дядька. И что, ему с каждым муравьем беседовать? Скажешь тоже!.. Мне жаль, что так получилось. Я это и имел в виду. Мог бы что-то сделать — вызволил бы нас обоих. Троих, — только сейчас одарил он Тину взглядом. — А так… видишь, тоже здесь сижу. Что поделать.       Мои руки бессильно повисли вдоль остекленевшего тела.       «Сегодня» я увидела, как мой дедушка убивает себя раз за разом, проклиная за совершенную ошибку, за ее пожизненное сокрытие и внутреннее злорадство чужой трагедии. Злорадство на человеческом уровне понятное и оттого даже простительное… Вместе с малышкой Тиной я пережила самое жуткое, что только записывало на внутренний жесткий диск мое сознание (включая даже мою собственную смерть)… И на фоне перечисленного какими же жалкими песчинками показалось все это: подставки под стаканы и следы на полировке, СМС-ки за рулем и нежелание быть рядом со мной в тяжелые вехи наших отношений и послесмертий, пустые бравады и ноль реальных действий для исправления своих ошибок или поддержки самых близких людей. Весь он. Весь Ваня. Мелкий и незначительный. Тот, на ком я согласна была замкнуть мой личный мир на долгие-долгие десятилетия, до самого последнего дня своей далекой старости. Тот, кто клялся мне в любви, а на деле же на чувства мои плевал, не рвался со мной увидеться сразу после гибели, не гадал, где же я и в каком состоянии, пока я преодолевала кровь и чернила, желая его спасти, пусть и от надуманной угрозы. Даже в последние минуты жизни — сквозь телесную боль и экзистенциальный ужас — дедушка думал о том, как же мы с ба будем жить без него, все ли у нас будет в порядке. Ваня не думал обо мне ни при жизни, ни после ее окончания. У поверхностно знакомой на тот момент Тины появилась кнопка с моим именем, потому что бывшая Ванина жена поняла, насколько мне тяжело, прониклась ко мне сочувствием и постаралась помочь, как только мне потребовалась поддержка. А что сделал мой новоиспеченный муж?..       …Заперся в личном спортивном баре, чтобы в свое удовольствие глушить пиво и смотреть футбол.       — Какое же ты ничто, — беззлобно вслух полноценно осознала я.       — Чего? — ухмыльнулся Ваня, потянувшись за чашей с соленым жареным арахисом.       — Вы же с Тиной тоже были женаты и не разводились потом — брак аннулировался после ее смерти.       — И? К чему ты это?       — А к тому, что я тоже мертва. Считай этот мой вывод нашим официальным разводом.       Он не донес орешек до рта. Весь перекосился, бросив на меня растерянный взгляд. Я запомню его таким — каким увидела в последний раз, перед тем, как повернулась к нему спиной и под руку с Тиной зашла обратно в лифт. Двери сомкнулись. Уже внутренне настроившись на райскую волну, я щелкнула ногтем по кнопке с Ваниным именем, и от этого щелбана буквы на ней исчезли, а огонек погас. Навсегда. Даже в общем пространстве я больше не увижу его. Черный список по-райски. Мне это нравится. Вот бы и при жизни можно было делать так.       — И что дальше? — стоя со мной под руку, спросила Тина. На губах ее плясала победная улыбка, в голосе искрили блестки, и этот внутренний ее восторг я всецело разделяла.       За этот сумасшедший «день» (или что — сколько — это было) я умудрилась повзрослеть. Не смерть наполняет мудростью человека. И не жизнь, не прожитые годы. Не повторяемое снова и снова по кругу. Не самообвинения. Не утаенные обиды. А умение отказываться от спасительных иллюзий, сравнивать и делать честные, хоть и неприятные для себя, выводы. Да, я дура. Я приняла желаемое за действительное. Эгоистичного трудоголика я сочла рыцарем из романтизируемого Средневековья. Пустотелые слова — истинной, нерушимой клятвой. Штамп в паспорте — судьбой и книжно-киношной вечной любовью. А преодолевшую ад еще при жизни целеустремленную и в здоровом смысле самоуверенную молодую женщину я по глупости нарисовала у себя в голове беспардонной хамкой и разлучницей.       — Я только здесь распробовала как следует одну пару итальянских вин, — продолжила Тина. — Не знаю, что ты любишь пить, но они… вот честно: божественны!       — Звучит отлично, — улыбнулась я и уверенно нажала на кнопку, на которой навечно теперь значилось: «Тина».