Кровавый закат

Спустя неделю Меня выпустили из больницы пять дней назад, и за эти пять дней мы успели, как и хотели, изрядно навредить Малфоям. И не в смысле «убить и четвертовать», а в смысле «уронить Гектору на ногу десять толстенных книг, посолить Александру чай (в этом нам помогла Лета, так как больше никому из нас за стол Слизерина доступа не было), поставить над дверью ведро воды так, чтобы оно пролилось на обоих Малфоев»… и еще много что. В общем, мы занимались мультяшными приколами. А сегодня нас позвали на репетицию. Я вспомнила, что скоро День Победы и ужаснулась. Я же, мать вашу, солистка! Меня передернуло. Господи-за что-я не умею петь-блин! Но идти надо. Кстати, а есть здесь, интересно, какой-нить символ Дня Победы? Я вот, сколько себя помню, всегда девятого мая прицепляла к кофте георгиевскую ленточку и маршировала по дому. На парад мы никогда не ходили — папа боялся террористов — а смотрели его по телевизору. Потом я смотреть перестала, мне стало скучно. Мои мысли были прерваны тем, что на подоконник, на котором я сидела, пулей влетел Ньют и сразу, без предисловий, сообщил: — Все херово. — Что такое? — спросила я. — МакГи родаков в школу вызвала? — Да нет… Дамб сказал, что те, кто не поют, сценки показывать будут. Типа война. Лучше уж петь… — М-да, пипец, — посочувствовала я. — Но все-таки лучше всего — быть просто певцом в хоре. Нет, я не понимаю просто, как они могли сделать МЕНЯ солисткой? На голову тронутые… — Наверное, ты поёшь не особо так, но лучше, чем ужасно, — выдвинул версию Ньют. Я согласно кивнула, задумчиво посмотрев за окно. Там играли первокурсники… в футбол? Наверное, кто-то магглорожденный научил. Параллельно слушая разглагольствования лучшего друга о том, как ужасно играть сценки, я наблюдала за игрой. Сама я играть люблю, но не особо умею. Люблю всем сердцем, как Тварей, как фикбук, как своих друзей. Не умею тоже всем сердцем — как петь, как рисовать, как нормально выражать свои чувства. Нет, я стараюсь, но прямо на середине игры у меня, блин, начинает болеть бок! И бегать я не могу! А эти умеют… о, Лиза Забини. Здесь, в смысле, а не на поле. Забини-футболистка… это было бы нечто. — Здорово, — безапелляционно прервала она поток речи Ньюта. — Дело есть. — Че надо, Забини? — поинтересовался Ньют, вальяжно развалившись на широком подоконнике. — Я же вроде не в партии певцов. Лиза глянула на него, тяжело сглотнула и ответила: — Не, ты, конечно, поёшь, как пьяный соловей, да и вообще нифига не умеешь, но тебя тоже зовут. Видимо, артистировать будешь. Ева, тебя тоже звали. Тем более, что ты поёшь. — Окей, — кивнула я. — Ньют, погнали. До места репетиции мы с Забини и Ньютом шли рядом. На середине пути она полюбопытствовала у меня: — А откуда у тебя все эти странные штуки? И музыка… которую ты мне в прошлом году давала? — она слегка покраснела. На это у меня имелся уже заготовленный ответ: — Маггловские штучки. — Ну-ну, я проверю, — усмехнулась Лиза. — Сама заливала, что чистокровная. — Я чистокровная, — терпеливо разъяснила я, — но мои родители долгое время не знали, что они волшебники. Узнали буквально в ноябре прошлого года. Их магическая сила настолько слаба, что их даже не пригласили учиться в Колдовстворец — это русская школа волшебства. Ты ведь знаешь, что я родилась в России… в смысле, в Российской Империи? — Что-то слышала, — признала третьекурсница. — Логично — у тебя же фамилия вообще не английская. — Агась. — Пришли! — воззвал Ньют, до этого пялившийся в телефон. Мы зашли в зал, который я тут же окрестила актовым, потому что он находился прямо рядом с Большим (сколько же еще в Хоге неизведанных мной мест?) и до боли напоминал мне родной школьный актовый зал с черными неудобными стульями, фиолетовым занавесом над коричневой сценой и «раритетным» роялем рядом с ней (который нам трогать строжайше запрещалось — «сломаете, ваши родители будут платить огромный штраф!»), с портретом какого-то там принца, который, типа, основал нашу «прекрасную» школу… этот принц всегда смотрел прямо на меня, в какой точке зала я бы не находилась. Даже когда мы с девчонками переодевались на ритмику за кулисами — этот дебил все равно пялился на нас тупым пафосным взглядом. Так, что-то я сильно задумалась. — Сейчас речь пойдет о костюмах! — начал Дамбик. — Солисты все должны быть одеты в какой-нибудь военный наряд, а все остальные… тоже. Девочки, в зависимости от песни можете надеть платье тех времен. Ньют зевнул и достал телефон, чтобы проверить новости в ВК. Но тут Дамб заявил: — А теперь — расскажите, у кого какая сценка будет? Придумали уже? — Не-нет… — изумленно прошептал Ньют. — Мы только сегодня узнали. Но его пуффендуйские сокурсники считали иначе. Они хором ответили: — Конечно! У нас будет сценка после песни, там все разыграют, как типа победили! Я вовремя подхватила Ньюта, который уже собирался было картинно упасть в обморок. — Почему я об этом ничего не знал? — Недостоин, — важно ответила я. — Радуйся, там не так уж и сложно. Дальше я имела удовольствие наблюдать, как Ньют, шокированный, выходит на сцену и старательно изображает посвященного во все это. Сценка у них, конечно, безвкусица полная. Наши — когтевранцы — тоже фантазией в этом деле, видимо, не отличались. Выступления остальных я пропустила, так как сидела в телефоне. «Сценщиков» отпустили на уроки, а потом позвали нас: — А теперь вы будете петь! Первыми, к счастью, вызвали петь когтевранцев. Я в полуобморочном состоянии спела, периодически сверяясь с бумажкой. Все прошло не так ужасно, как я думала. Дамбик сказал, что я пою хорошо, но мне нужно пробовать петь «смелее», как он посоветовал. Гриффиндор, Пуффендуй и Слизерин я уже не слушала — мне никогда так не хотелось на Травологию, как сейчас. Наш ЗОЖник профессор Хэк казался теперь самым милым и безобидным профессором в мире… конечно, по сравнению с интриганом и инициативником Дамблдором даже Макгонагалл может показаться доброй тетенькой. Наконец, Альби великодушно объявил: — Все, можете идти! И я одной из первых ринулась на свежий воздух, подальше от душного зала с ненавидимым мной теперь Дамбиком.