То, что мы помним

В Рашемене не любили чужаков. По правде говоря, чужаков не любили нигде, но здесь, в стране холода, дикарей, духов и ведьм, это неприятие приобретало масштабы национальной особенности. Рашеми, словно ведьмы из собственных сказок, чуяли чужаков, даже если внешне они ничем от них не отличались. Чего уж было говорить о тех, кто различия скрыть и не пытался. Дроу сидел в самом тёмном углу Баркаса, стараясь не привлекать к себе лишних взглядов, и все равно чувствовал чужие — где-то просто неодобрительные, где-то откровенно враждебные — взгляды, заставляющие мышцы спины находиться в постоянном напряжении. Удивительно, что дело пока одними взглядами и ограничивалось. С другой стороны, где взгляды, там и оклики, где оклики, там и потасовка. Вопрос концентрации спирта в крови рашеми. «Ничего». Пальцы сами по себе сжались вокруг отшлифованной сотнями чужих рук древесины кружки. «Не привыкать». Головорезы — не армия духов за воротами города. Кай’Ринн видел, как человек у барной стойки кивнул в его сторону. Слышал обрывки фраз, говоривших о нем, слышал глухой стук приближающихся к нему шагов. — Что чужеземная крыса забыла в Баркасе? — из-за левого плеча дохнуло перегаром и застарелым потом. Кай’Ринн не видел говорившего, но образ нарисовался живо, да и местные завсегдатаи не отличались разнообразием. Дроу не видел его, но, несмотря на это, узнал по низкому голосу, только слушая который хотелось прокашляться. Кажется, главарем шайки был он. Рашеменский пират, Финдринн Одиннадцать Стульев. Дроу отставил кружку и начал подниматься из-за стола, но жесткая рука, надавившая на плечо, заставила его остаться на месте. Зря. Сафия как-то рассказывала ему, что владеть магией для мужчин рашеми было сродни преступлению: тех, у кого проявлялся магический дар, обязывали служить ведьмам, а тех, кто отказывался, ждало изгнание и смерть. Всему виной неуемная мнительность и суеверное отношение народа к тайным искусствам — так местные называли магию. Распространялись ли те же законы на чужеземцев, таких, как он, Кай’Ринн не знал, но не рисковал узнавать на практике. Кай’Ринн не мог использовать магию, но даже сейчас у него было преимущество. Реакции дроу сработали быстрее затуманенного пьяного разума пирата. Кай’Ринн сбросил его руку ударом под локоть, лишив пирата опоры, и вскочил с места. Тот пошатнулся, но на ногах устоял. Кай’Ринн чувствовал, как инфернальная энергия Нижних Планов вскипает в нем из-за злости, выступившей катализатором, но подавил в себе это. Внутри словно пошевелилась тёмная сущность, оскорбленная усмирением. Его пальцы подрагивали, готовые в любой момент вспыхнуть адским пламенем. Завсегдатаи Баркаса притихли и заинтересованно наблюдали, прихлебывая огненный напиток и разбавленный горький эль. Драки были здесь частым явлением, но любители поглазеть находились с завидным постоянством: порой это зрелище было куда увлекательнее нетрезвых кривляний местных актёров. Сбоку подошли еще двое. Приятели первого, которые решили из наблюдателей переквалифицироваться в непосредственных участников драки. Увлекательно наблюдать за дракой, но участвовать — интереснее стократ. Кай’Ринн не слушал их слов, смутьяны всегда говорили одно и то же. Словно их ртами, голосовыми связками управлял единый разум, который вселялся в таких, как они, когда пьяный огонь в крови смешивался с трепетом предвкушения драки. Он читал о грибах из чалтских джунглей, которые заставляли живых муравьев забираться на определенную высоту и неподвижно оставаться там, пока муравей не умирал от истощения, а грибы не прорастали сквозь него. Поведение, заставляющее людей желать драки под воздействием алкоголя, до отвращения напоминало ему это действо. Он смотрел на пиратов и видел на их лицах, утративших человеческое выражение, ту же самую тупую агрессию, что и у Моссфельдов, когда тем приходило в голову развлечься по пьяни. Спустя месяцы с тех пор, как он покинул Западную Гавань, воспоминания о прошлом словно подернулись болотной тиной. А сейчас та же самая ситуация повторялась за сотни дней и километров оттуда. Словно пират с прихвостнями, и братья Моссфельды были масками одного и того же. Уэбб, Уил и Уорд Мосфельды. Финдринн Одиннадцать Стульев, Колдорн и его шестерка. Лица смазывались и искажались в единую маску, покрытую отвратительными шрамами. Один и тот же запах перегара, пота и блевотины. Уэбб замахнулся первый, не до конца веря, что осмелился это сделать. Удар пришелся по скуле, которая тут же запульсировала. Что-то внутри хрустнуло, как будто в черепе разбился маленький стеклянный шарик. Больно было так же. Колдорн взял его за грудки, когда Кай’Ринн попытался увернуться и почти поверил, что ему это удалось. Уорд ударил под дых. Колдовать было нельзя, иначе он убьет их, и им с отцом придется покинуть Западную Гавань. Колдовать было нельзя, иначе его приговорят к смертной казни, а разбираться, подчиняется ли чужеземец законам рашеми, будут потом. Рот наполнился перемешанной со слюной кровью. Прихвостень Филдринна упал без чувств, после того, как Кай’Ринн ударил Уила по затылку. Шрамы на лице Уэбба шевелились, будто не зависели от их носителя. Крики слились в гул. Удары, его и по нему, разбивали время на неравные отрезки, после каждого разрушалась связь с реальностью. В глазах темнело. Свет был, но его было нельзя увидеть. Как в кошмарных снах, когда изо всех сил распахиваешь глаза, а светлее не становится. Один глаз не открывался. В чужих голосах слышалась тревога. Вступил чей-то еще. Самый сильный удар пришелся по всему телу, разом выбив воздух их легких. Нос отвратительно хрустнул. А темнота не приходила. Он чувствовал, как его куда-то волокут. А потом стало холодно. Он слышал плеск реки. Он слышал лягушек в болотах. Далекие крики и шаги рядом. Если он пролежит здесь всю ночь, то за ним придут люди-ящеры. Если он останется здесь, то черт знает какие твари вылезут из теневого портала. Как и тогда, сейчас ему было уже все равно.