То, что мы помним

Отчуждение было ему не в новинку. Что на земле рашеми, что на родной. Кай’Ринн и на Побережье Мечей чувствовал себя чужим — дроу, никогда не бывавший в Подземье и рожденный в Ночи Наверху. Когда он был младше, то сам придумывал свою родину. От заката и до самого дня он лежал на чердаке и читал затертые и выцветшие от времени фолианты, рассказывающие о расах Фаэруна. И те несколько страниц, посвященные дроу, были более потрепанными, чем иные. Он забирался на чердак и читал до самого рассвета, когда общество в очередной раз указывало, что здесь ему не место, не место в Западной Гавани, не место среди деревенских, не место среди нормальных людей. И он был полностью с этим согласен. Листая фолиант, Кай’Ринн представлял себе таинственный и опасный мир Подземья, земли темных эльфов, таких же, как он. Мир, наполненный магией и загадками, где правила изобретательность и хитрость, а не одна лишь тупая сила, так ценимая среди крестьян. Сила нужна лишь для того, чтобы толкать плуг и махать кулаками, с помощью интеллекта и знаний можно было достичь головокружительных успехов. Среди дроу его чернокнижеский дар был бы преимуществом, а не проклятием. Его бы боялись и почитали, а не шарахались, как от прокаженного. Он мог бы использовать эту силу против всех своих врагов без страха ненароком убить их и понести наказание. Бесхитростные жители Западной Гавани вызывали у него такое же отвращение, как, наверное, и он у них. Он презирал их за ограниченность, безликую приземленную жизнь и сомнительные удовольствия, он раздражал их тем, что слишком много думал и говорил, производя впечатление того, кто решил, что ему все дозволено. Внутренняя свобода всегда раздражала тех, кто никогда не задумывался выйти за рамки предначертанного. В одном он был с ними согласен — здесь, среди болот и крестьян, ему не место. Вот только сейчас он был в Рашемене, за тысячи миль от Побережья Мечей. И, несмотря на все, он чувствовал себя в этой дикой, не принимающей чужаков стране, поразительно уместно. Он был ее неотъемлемой частью, как ведьмы, телторы и шаманы. Он был ее проклятьем. Он был Пожирателем духов с момента своего пробуждения в кургане и оставался им для всякого, кто его встречал. Место в новом мире было предоставлено ему с первых шагов по чужой земле. Кай’Ринн заручился поддержкой ведьм, правящих этой страной, и клятвой бога-медведя, только пообещав избавиться от проклятья, но он знал, знал это каждый раз, когда темная сущность внутри него приходила в движение, помнил чужой памятью, что ими двигал страх, а не благородство. Ведьмы согласились иметь с ним дело, потому что этот пожиратель шел на диалог, но в их глазах, сверкающих из-под богато украшенных масок, были видны отблески страха, ведьм окутывал страх с ног до головы, так неподходящий к их искусственно воссозданной ауре власти. Их мнимое сотрудничество было фарсом от и до, и тем приятнее были жестокие слова бога-медведя. Окку был честен с ним с первого слова, и тем ценнее была его клятва, данная Пожирателю, что был до него. В отличие от всех, кого он встречал, Окку был единственным, кто верил, что от проклятья можно избавиться, и его уверенность вселяла надежду даже в самые темные времена. Кай’Ринн знал, что были и те, кто относился к проклятью как к великому дару, были даже те, кто поклонялся ему и хотели заполучить проклятье себе, как племя холмов или некоторые предыдущие пожиратели. Вот только сущность проклятья относилась ко всем одинаково. Каждый носитель оставался жив до тех пор, пока мог приглушать чудовищный голод. А после — сущность пожирала носителя изнутри и искала нового. Так было всегда, покуда проклятье существовало. Но всему, что существует, рано или поздно приходит конец. Так говорил Окку. Так говорил Ганнаев. Так говорила Сафия, подкрепляя слова выдержками из научных трудов. Так говорила Каэлин, когда речь заходила о ее служении своему искалеченному богу. Проклятье существовало многие поколения, но даже оно не существовало вечно. Кай’Ринн был уверен, что существовал тот, кто положил ему начало, а значит, существует и тот, кто положит ему конец.