Падение в небо

*** Падай в небо… Я смотрю в серое, низкое небо, плюющееся мне в лицо таким же серым, унылым дождем, и не думаю ни о чём. Почему-то кажется правильным упасть в него, раствориться в его вечной серости, стать им. Серое небо, серый город, серые скучные люди. Разве где-то может быть иначе? Нет, конечно же нет. Так почему мне снятся яркие сны о том, чего быть не может? О том, что небо голубое, а не серое, трава и листья деревьев зелёные, а мамины волосы ярко-рыжие, как огонёк. Правда, мамы в том сне нет, и от этого мне становится грустно. Как это так, нет мамы? — Гарри, сынок, — зовёт меня мама. Я стряхиваю непонятное оцепенение и подбегаю к ней, ждущей меня у больницы. Скоро у меня будет сестрёнка, чему я, безусловно, рад. Конечно, в том, чтобы быть единственным ребёнком в семье, есть свои плюсы, но минусов всё же больше. Во всяком случае, так считаю я. — Мам, а как это — падать в небо? — О Господи, Гарри, что за вопросы? — всплёскивает руками она. — В небо невозможно упасть: небо, то, которое мы видим, — слои атмосферы и космос. Пойдём скорее, скоро наша очередь. — Конечно, мам. И не оборачиваться, не смотреть назад, на серую низкую массу туч, которая словно провожает меня многочисленными пустыми и жуткими взглядами. Взглядами, которых нет. Падай в небо… *** Яркий. Он такой невозможно яркий, что от этого даже немного режет глаза. Высокий нескладный рыжий мальчишка в кривоватом коричневом свитере, с острым конопатым носом и ярко-голубыми глазами. Сосед напротив. Они переехали в наш город совсем недавно, из своего окна я видел, как их большое семейство дружно выгружало вещи из грузовика и затаскивало их в дом, где раньше жила вредная старуха Смит, ненавидящая детей и собак. — Привет, я Рон, — он протягивает мне руку, которую я пожимаю со всей серьёзностью, не сводя с него глаз. Всё вокруг привычно серое, даже солнце, а он почти неприлично, неестественно яркий. Так не должно быть. Не может быть, чтобы один человек собрал в себя весь цвет мира! — Привет. — А назваться? Я хмурюсь, ощущая зуд в кончиках пальцев и желание взяться за карандаши вот прямо сейчас, но не позволяю себе отвлекаться и спрашиваю. — Зачем? Ты наверняка уже и сам знаешь, что я Гарри. — Знаю, — серьёзно соглашается он. — Близнецы всё обо всех узнали, едва мы переехали сюда. Будешь моим другом? Я запрокидываю голову, гляжу в бесцветное небо, улыбаюсь ему, потом серьёзно смотрю на Рона, который зачем-то захотел со мной дружить, когда другие дети сторонились, и киваю, соглашаясь. — Уже. Он счастливо и открыто улыбается мне, словно получил самый долгожданный подарок, и тянет меня к себе, знакомиться с родными. Я послушно иду за ним, но на выходе оборачиваюсь на дом, замечая в кухонном окне маму. Странно, почему она плачет? Что-то случилось? Но мама лишь махает руками и кивает, разрешая мне идти с другом. Друг. Это так непривычно и странно… *** Мне снится трава, такая невозможно зелёная, сочная, что в неё хочется упасть и лежать, любуясь ярко-голубым, как глаза Рона, небом, по которому плывут белые кучерявые барашки-облачка. Здесь столько красок, что этот невозможный мир так и просится на палитру художника, чтобы потом рисовать им полные цвета картины. Я мысленно даже облизываюсь от возможностей, которых нет в нашем мире. А ещё в здешнее небо вполне можно упасть и раствориться в его глубокой нереальной голубизне. Я расправляю руки и падаю спиной в густую траву. Внезапно меня подхватывают чьи-то сильные руки и кружат, кружат до тех пор, пока я не начинаю счастливо смеяться, чувствуя себя любимым. День искрится радостью, брызжет солнцем, красками, и невозможно яркая зелень деревьев и травы, голубое, далёкое, как космос, небо и пёстрые цветы больше не кажутся чем-то странным, чуждым. Здесь хочется остаться. Вот бы увидеть лицо того, кто меня кружит. Я безуспешно вглядываюсь, но оно расплывается, смазывается, а краски меркнут. Нельзя? Ладно, значит, не буду. Я запрокидываю голову к высокому небу и отдаюсь ощущению полёта в этом царстве красок. А потом всё начинает крошиться и рушиться, складываться, краски меркнут, бледнеют, выцветают, и мир становится привычно серым и скучным. — Гарри, сынок, пора вставать, — говорит разрушитель яркого мира голосом отца. — Ты опоздаешь в школу. Я издаю разочарованный стон и открываю глаза навстречу очередному серому утру. Не хочу в школу! *** — Подобное тянется к подобному, — слышу я на перемене до отвращения знакомый голос, противно растягивающий слова и внутренне сжимаюсь от дурных предчувствий. Драко Малфой! Бесцветный белобрысый крысеныш, ненавидящий меня всей своей мелкой душонкой. О мелкой душонке и низких поступках Малфоя старшего говорили папа и дядя Сириус, когда приходили к нам домой после работы. Мама тогда недовольно шипела что-то про ребёнка и просила не обсуждать за столом такие темы. Малфой-старший был важной шишкой в нашем городке, и что именно забыл в нашей обычной школе его сын, я не знал. — Пойдём, Рон, — пробую увести друга я. Выслушивать в очередной раз о собственной ненормальности не хочется. Тем более, что я отлично помню, как год назад Драко пытался со мной подружиться. Дружить с ним мне тогда не захотелось — было в нём что-то склизкое и противное, вызывающее внутреннее отвращение. — Что, Поттер, верного пёсика себе нашёл? Такого же ущербного, как ты сам? Или всё-таки более ущербного? Я оборачиваюсь, но прежде, чем успеваю хоть что-то ответить своему недругу, Рон кидается на него с кулаками. Два шкафообразных дружка Малфоя, маячащие у него за спиной, Рона остановить не успевают, и тот всё-таки ударяет бледной моли нашего класса по носу. На школьный пол капает из разбитого носа невозможно яркая кровь, и Драко начинает верещать в испуге пожарной сиреной. — Поттер, Уизли, к директору, — объявляет появившаяся словно из ниоткуда мисс Макгонагалл, суровая учительница нашего класса. — Малфой, перестаньте верещать и идемте, я провожу вас к мадам Помфри. Драко верещать прекращает и уходит следом за прямой спиной мисс Макгонагалл, бросив на нас с Роном убийственный взгляд. Это война, понимаю я, а Рон бурчит. — Крысёныш недобитый. *** — Гарри, я слышала, что тебя и твоего нового друга сегодня вызывали к директору, — говорит мама за ужином. Отец и дядя Сириус переглядываются, как мне кажется, с восторгом. Правда, с восторгом? Нет, я конечно был наслышан от них о славных школьных деньках и откровенно хулиганских выходках, но что они, вместо того, чтобы отругать за вызов к директору, будут гордиться мной, не ожидал. — Да, мам. Честность — важное условие спокойствия в нашей семье. Так было всегда, и я надеюсь, что будет, потому что к правде и честности легко привыкнуть. Мама сурово поджимает губы и неодобрительно смотрит на отца и Сириуса, вечных мальчишек, несмотря на работу в полиции. Те покаянно опускают головы, но в глазах по-прежнему, как говорит мама, пляшут черти. Сириус, втайне от мамы, даже показывает мне большой палец в знак одобрения, за что ему тут же влетает. — Сириус! Чему ты учишь ребёнка? Хочешь, чтобы его отчислили из школы за хулиганские выходки? Вызов к директору — совсем не повод для гордости! — Да ладно тебе, Лили! Дамблдор — мировой мужик и выгонять за мелкие проступки никого не станет. К тому же, мелкий Малфой давно напрашивался на кулак, верно, Гарри? Я киваю, соглашаясь: крёстный был прав — Драко давно напрашивался на драку, задирая меня с тех самых пор, как я отверг его дружбу. Просто до появления в моей жизни Рона было как-то всё равно, что обо мне подумают и что скажут в той же школе. Хотя драку всё же начал именно Рон и нос расквасил Малфою младшему тоже он, тот совершенно точно заслужил то, что получил. — Сириус! — Я умолкаю, солнце ты наше рыжее, только не бей. Мама искренне смеётся, а я замираю от неожиданности. Она рыжая? В самом деле, рыжая? Как Рон? Но почему тогда я не вижу этого? — Мам, а можно мне к глазнику сходить? Ну, окулисту… — неуверенно прошу я. Взрослые встревоженно переглядываются, делясь между собой тревогами. *** Дальтонизм и прогрессирующая близорукость. Врач выписывает очки, отпускает меня в больничный коридор и что-то говорит встревоженной маме. Я сажусь на лавочку, закрываю глаза и пытаюсь прийти в себя после приговора. Мир оказывается совсем не серый, а очень даже цветной, такой же яркий, как в моих сказочных снах, вот только мне не дано увидеть все его краски. Проблема не в мире — во мне. — Гарри, — мама выходит из кабинета окулиста, садится на лавочку и встревоженно смотрит на меня. — Гарри, сынок, это не конец, слышишь меня? Это совсем не конец света… Я недоверчиво смотрю на маму, вспоминаю свои рисунки цветными карандашами, которые наверняка выглядели до жути нелепо, и трясу головой, чувствуя закипающие слёзы. Я не буду плакать! Я уже взрослый девятилетний человек и не буду постыдно реветь в коридоре больницы! Но как я ни стараюсь, не могу сдержать обиженного всхлипа. Не видать мне художественной школы, как мечталось всегда! Кому я там нужен? Художник, не способный отличить красный от зелёного, смех да и только! — А что тогда конец света? Взгляд мамы становится беспомощным и каким-то лживым. — Гарри… — Лучше бы я ослеп! — выкрикиваю я и всё-таки начинаю реветь, сгорая при этом от стыда. Мама тихонько охает, обнимает меня, прижимает голову к своей груди и начинает напевать незатейливую песенку, раскачиваясь из стороны в сторону. Когда, проревевшись, я хлюпаю носом и отстраняюсь, то вижу, что лицо у мамы мокрое, а глаза полны слёз. Мне становится до жути её жалко и противно от самого себя. Тоже мне, большой мальчик! — Мам… — Пойдём, Гарри. Я напишу кое-кому. Может быть, тебя всё-таки возьмут в художественную школу. — Мам, не надо, мам. Ты только не плачь больше — беременным женщинам нельзя волноваться. Ты сейчас должна больше думать о моей будущей сестрёнке. И она слабо, через силу, улыбается мне. — Конечно, сынок. Господи, какой же ты взрослый! *** — Гарри, ты в порядке? — шёпотом спрашивает меня Рон на уроке математики. — Тебя не было вчера в школе. Я смотрю на него, по-прежнему вызывающе яркого, полного цвета. Зуд в пальцах никуда не исчезает с момента нашего знакомства, и у меня дома куча портретов моего друга. Вернее, была, потому что вчера я безжалостно порвал все портреты Рона, не уверенный, что сумел правильно передать цвета. Чёртов дальтонизм! — Угу, — буркаю я, пытаясь сосредоточиться на математике, но друг не даёт мне уйти в урок, пихает в плечо и шепчет. — Гарри. — Сильно влетело за Малфоя? — спрашиваю я, не готовый пока обсуждать свои беды и несчастья ни с кем. Рыжий подозрительно косится на меня, но отступает, пожимая плечами. — Не то чтобы. Близнецов позавчера тоже к директору вызывали, они такой тарарам в школе устроили, что просто жуть. Это надо было умудриться взорвать класс химии под приглядом учителя и сорвать уроки! Там дымище был такой жуткий, что топор можно было вешать. Школу эвакуировали даже. Вот им от мамы попало основательно, а меня так, по головке, можно сказать, погладили. Хотя тоже приятного мало. А ты как? Влетело? Странно, но я отчётливо слышу, что Рон гордится своими братьями, учинившими беспредел в школе. Папа с Сириусом и изредка заглядывающим к нам Ремусом, живущим с семьёй в другом городе, тоже гордились своими школьными выходками, не обращая внимание на недовольство мамы. Я чего-то, должно быть, сильно не понимаю в этой жизни. — Поттер, Уизли, прекращаем разговаривать на уроке и включаемся в рабочий процесс, — строго говорит мисс Макгонагалл. Я краснею и опускаю голову к тетради, а Драко оборачивается к нам и ехидно хихикает. — Крысёныш недобитый, — шипит Рон почти с ненавистью. Хочется пихнуть друга в бок, но я сдерживаюсь. *** Я смотрю на чистый лист бумаги, лежащий передо мной, на горку переломанных карандашей в отделении письменного стола и решительно закрываю ящик, не решившись прикоснуться. Девственно белый лист, кажется, даже вибрирует укоризной, и из моих глаз непроизвольно брызжут горькие слёзы обиды, которые я решительно вытираю кулаками. Рисовать хочется до зуда в пальцах, но с тех пор, как я узнал о своих особенностях, я ни разу не брал карандаши в руки, не мог. Мне казалось, что это будет обманом, а я ненавидел ложь. — Гарри, к тебе пришли! — доносится до меня голос мамы, и, прежде чем я успеваю убрать лист бумаги, в комнату врывается Рон, принося с собой сырую осеннюю свежесть и запах опавших листьев. — Привет, дружище! Айда на улицу с пацанами мяч погоняем. Нашей команде тебя не хватает для ровного счёта. Наша команда — это Симус, Дин, Невилл, Рон и я. Иногда к нам присоединяются братья Рона, кузен Симуса, и на футбольном поле начинается самая настоящая бойня и веселье. Я вскакиваю со стула и подбегаю к шкафу, из которого достаю толстовку. — Я быстро. — Ты рисуешь? — спрашивает Рон, показывая на лист бумаги. Дернувшись от боли, которую причиняет такой, казалось бы, банальный и ожидаемый вопрос, я ныряю в толстовку, пытаясь собраться с силами и ответить ему хоть что-то. — Нет. Уже нет. — Почему? — Рон, а ты сам рисуешь? — задаю встречный вопрос я. Он смеётся. — На уровне детского сада. А может быть, и того хуже. Когда в пять лет я попытался нарисовать мою семью, мой рисунок приняли, оценили и попросили больше не издеваться над сознанием взрослых. А ты? — Пойдём, Рон. К подобной откровенности я пока не готов. Я не готов поделиться даже с лучшим другом своими разбитыми мечтами о ярких красках и чуде, рождающимся из-под моих пальцев. Целый мир красок был теперь мне недоступен — лишь он, преступно яркое пятно перед моими глазами. Нет, он не поймёт, а я не хочу снова быть не таким, как все.