Падение в небо

*** — Гарри, милый, ты к Рону? Миссис Уизли всегда встречает меня тепло, как родного, и дома у друга я в любой момент чувствую себя уместным, чего с некоторых пор не могу с полной уверенностью сказать про свой родной дом. И дело тут было совсем не в ревности и не в Рози — я люблю свою маленькую сестрёнку и даже изредка вижу её в цвете, только никому не говорю. Зачем? Нет, дело совсем не в Рози, просто с некоторых пор в нашей семье витает запах лжи, а ложь я с каждым днем переношу все хуже. — Да, миссис Уизли… — Молли, пожалуйста, — с улыбкой перебивает она меня. — Он наверху, температурит немного. Как бы ты сам от него вирус не подцепил, ведь у вас дома малышка. Кстати, как она? — Растёт, миссис… Молли. Рози ходит по всему дому, залазит абсолютно везде. Живчик. Мама говорит, что с ней никакого сладу нет, не то что со мной когда-то. Я был до ужаса спокойным и скучным ребёнком. — В это сложно поверить, глядя, как вы с Роном играете в футбол. Но ты очень хорошо влияешь на Рона, Гарри. — Так я пойду? — Подожди, — просит она меня, копается в ящике комода в прихожей, достает маску в упаковке и протягивает мне. — Надень. Я послушно вскрываю упаковку, надеваю маску и поднимаюсь к другу. Рон лежит в постели и с таким страдальческим видом читает «Остров сокровищ», что я не выдерживаю и улыбаюсь. Он широко улыбается мне и, кажется, даже начинает светиться. — Гарри, дружище, ты не забыл про меня! — Я бы на твоём месте не слишком радовался урокам, — ехидно улыбаюсь я, достаю из рюкзака список заданий и передаю его рыжему. Он заглядывает в листок и мучительно стонет. — А списать? — Я сам домашку ещё не делал. Да и твоя мама запретила мне давать тебе списывать под страхом отлучения от вашего дома до твоего выздоровления. — Ну, Гарри! Рон смотрит на меня жалобными щенячьими глазами, и я лезу в рюкзак за тетрадями, чувствуя, что совершаю ошибку. Но счастливая улыбка лучшего друга всё искупает, и уступка уже не кажется мне катастрофой. Я сажусь на постель рядом с горячим, как печка, Роном, смотрю в ярко-голубые глаза и пожимаю плечами. — Переписывай. Но домашку будем решать вместе. — Друг, ты чудо! *** Ложь. Я ощущаю её каждой порой своей кожи, чувствую сладкий гнилостный запах, и мне отчего-то кажется, что она должна быть нежно-розового цвета, похожая на туман. Ложь холодная, оставляющая липкий след, достаточно незаметная для посторонних и дурманящая голову. Я ненавижу ложь. — Гарри, подай простыни. Стоя на стуле, я достаю с антресолей простыни и подаю их маме. Сегодня день большой стирки, когда мы меняем постельное бельё. А ещё сегодня день генеральной уборки, когда моются полы, протираются от пыли все поверхности и цветы, хотя мама и без того содержит наш дом в идеальном порядке и чистоте. — Мам, я хочу снова пробовать рисовать, — говорю я и отчётливо вижу, как на её лице проступает облегчение и радость — она сильно переживала, когда я забросил любимое увлечение. — Конечно, милый. Есть разные направления и техники. Я поговорю с мистером Снейпом и… Имя царапает за живое, и я перебиваю маму, спрашивая. — Мам, а почему мистер Снейп говорит, что он мой отец? Она вскрикивает, подносит руку ко рту — простыни при этом падают на пол — испуганно и потрясённо смотрит на меня, а я буквально ощущаю, как в воздухе разливается аромат будущей лжи. Не надо! — Он ошибается, ты… — Правду! Хватит мне лгать! — кричу я, не зная, что буду потом делать с этой правдой. Мне не нужна правда во всей своей красе и неприглядности, но и очередная ложь мне тоже не нужна. Я просто хочу вернуть свой мир, тот мир, каким он был до приезда в наш город Северуса Снейпа. Мама поднимает упавшие простыни, смотрит на меня тяжёлым помертвевшим взглядом, и я понимаю, что скоро моему миру придёт конец. — Ты и в самом деле сын Джеймса, Гарри, как и Рози дочь Джеймса. Твой отец гей, а потому никто не вправе винить меня в чём бы то ни было. — Папа и Сириус? — хриплю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Да. Джеймс и Сириус. Я слышу, как внизу восторженно верещит Рози, слышу довольный голос отца и ощущаю сильное головокружение — я, кажется, начинаю сходить с ума. Этого не может быть с моей семьёй! Не может быть… В сильно растрёпанных чувствах и под отчаянный крик мамы «Гарри!» я срываюсь с места и бегу, как есть, в домашней одежде и тапочках, на серую холодную улицу под унылый моросящий дождь. Хочется кричать во всё горло и биться в истерике, но я лишь иду к дому друга и долго стою на крыльце под дождём, не решаясь постучать и втайне надеясь подхватить горячку. *** Горячку, как надеялся, я не подхватил, лишь досадный насморк и бронхит, и теперь периодически буквально захлёбываюсь кашлем, мешая спать Рону и всему семейству Уизли. Стыдно, просто жутко стыдно, и хочется провалиться под землю, но о возвращении домой думать тошно, хотя я не могу скорее даже не простить родителей, а принять новую действительность. — Друг, к тебе там твоя мама пришла, — заявляет Рон, входя в свою комнату и ложась рядом со мной. Он горячий, как печка, и я грею о него ноги вот уже три ночи. Я открываю один глаз, смотрю на закинувшего руки за голову рыжего и с кривой усмешкой пожимаю плечами. — Пришла. Уйдёт. — Так нельзя, Гарри. Она твоя мать, самый родной человек. — Самому родному человеку можно простить предательство? — спрашиваю я. Рон хмурится, задумавшись над моими словами, а потом согласно кивает. — Самому родному человеку можно простить всё. Если, конечно, это нужно обоим. Я поражённо забываю, как дышать, за что немедленно расплачиваюсь: меня скручивает в жестоком приступе кашля. А Рон не так прост, как кажется, и иногда выдаёт настолько мудрые вещи, что поневоле начинаешь задумываться над ними. Перестав кашлять, я перелезаю через друга и иду к выходу из спальни, но в дверях оглядываюсь и буквально сталкиваюсь взглядом с голубыми глазами друга. — Спасибо тебе. — Не за что, Гарри. Обращайся. Он, по-моему, даже не понимает, за что я его благодарю. Я выхожу, спускаюсь по лестнице на первый этаж и иду на кухню, где сидят мама и Молли. Перед женщинами полные кружки с остывающим чаем, смородиновое варенье и свежие булочки, с утра испечённые мамой Рона, но они обе не притронулись ни к чему. — Гарри! — всплёскивает руками мама, повернувшись и увидев меня, замершего в нерешительности в проходе. Она встаёт со стула, делает шаг навстречу и останавливается, не решаясь подойти ближе. Я сам подхожу к ней и обнимаю. — Мама. Мамочка… Горло перехватывает спазмом, и меня начинает трясти в очередном приступе кашля. Мама с нежностью целует меня в лоб, заглядывает в глаза и просит. — Пойдём домой, сынок. Я согласно киваю, слушаю, как она рассыпается в благодарностях перед Молли, принимаю принесённую из дома куртку, надеваю её, и мы идём домой. Дома все по-прежнему, но я знаю, что моя жизнь прежней уже никогда не будет. *** Отец и Сириус. Странное дело, но я позволяю себе задуматься над их отношениями только дома, когда оказываюсь в собственной кровати. У Уизли я старательно не позволял себе думать об этом. Там были Рон, застенчивая Джинни, шумные близнецы, зануда и заучка Перси и сами мистер и миссис Уизли, постоянное движение, шум, смех, шутки, крики, возмущение… Одним словом, страдать и размышлять о причинах своих страданий, жуя сопли, у друга невозможно. Хотя первое, несмотря ни на что, мне всё же удавалось, и удавалось неплохо. И всё-таки отец и Сириус… Как же так вышло, что они вместе, и где та самая грань, отделяющая дружбу от любви? Когда правда превращается в полуправду, а полуправда становится ложью? Удушающей, отвратительной, ядовитой по своей сути ложью? Я закрываю глаза, вытираю выступившие слёзы, старательно давлю подкатывающие к горлу горькие рыдания и пытаюсь представить что-нибудь хорошее, светлое и радостное, решив сегодня ни за что не реветь. Поле. Золотое пшеничное поле, высокое голубое небо, купа деревьев вдали и чья-то рука в моей руке. Я оборачиваюсь, вижу широко улыбающегося мне Рона, в чьих спутанных волосах словно поселился солнечный зайчик, и улыбаюсь в ответ, чувствуя себя невозможно свободным и счастливым. Хочется запрокинуть голову к небу, отпустить себя и расхохотаться, что я немедленно и делаю, зная, что буду понят правильно. И верно — моему смеху вторит смех друга, а потом он дёргает меня за руку и предлагает: — Побежали. И мы бежим по полю, чувствуя, как туго бьют по ногам колосья пшеницы. Чистый горячий воздух плавится вокруг, слоится, размывая картинку вдали, а небо высокое-высокое, побледневшее от жара, но всё равно голубое, и в нём нет даже намёка на облака. Я, не отпуская руки Рона, со смехом валюсь на землю на спину, и он послушно падает рядом. — Ты будешь со мной всегда? — серьёзно спрашиваю я друга. Он приподнимается на локте, смотрит на меня и согласно кивает. — Конечно, Гарри. Мы же друзья! И вообще, что за глупые вопросы? Я пожимаю плечами. — Просто я уже не знаю, кому верить, Рон. Вокруг столько лжи. — Верь себе. И мне тоже — я тебя никогда не предам. Его словам хочется верить, до безумия хочется, и я решаю позволить себе поверить. Счастливо улыбаясь, я закрываю глаза… И просыпаюсь в своей постели, полный радости и счастья, которые быстро выцветают и мельчают. Да здравствует новый день! Меня скручивает в приступе кашля. *** Посреди года к нам переводится из другого города девочка. Пушистые волосы, аккуратно выглаженная, складка к складке, форма, задранный нос и только высшие оценки по всем предметам. Заучка. Зубрила. Умница. И, конечно, она старательно показывает себя во всей красе в первый же день, из-за чего Рон тут же начинает воротить от неё нос. — Зубрила, — недовольно бурчит он на большой перемене, на что я только мрачно усмехаюсь, не собираясь поддерживать его настроение. — Всё-то она знает и просто не может не покрасоваться. Эта Грейнджер — сущий кошмар! Я пожимаю плечами, думая совсем не о новенькой ученице, а о предложении мамы познакомиться с мистером Снейпом и, возможно, стать его учеником. А ещё я думаю о том, что после моей выходки и требования правды моя семья разваливается прямо на глазах. Рассказав мне об отношениях отца и Сириуса, мама стала отдаляться от отца, словно устав за годы скрывать своё неодобрение. — Может быть, — пожимаю плечами я, без аппетита надкусывая яблоко. Есть из-за семейных неурядиц не хочется совсем. Вечно голодный Рон тревожно смотрит на меня и спрашивает. — Гарри, с тобой всё нормально? Я снова пожимаю плечами, не зная что ответить. Вываливать проблемы на друга не хочется, как не хочется и жалости с его стороны. — Нормально. — Гарри, — укоризненно говорит он с набитым ртом. Я улыбаюсь. — Соберёмся сегодня? Мяч погоняем. Рон кивает, соглашаясь на моё предложение, и спрашивает, проявляя никому ненужную проницательность: — Домой идти не хочешь? Я давно заметил, что простой и открытый Рон, когда не нужно, может быть очень наблюдательным человеком и умеет делать правильные выводы, но вот тактом небеса его обидели. Мрачно усмехаюсь. — Предлагаешь завалиться к вам? Я у вас и без того гощу непозволительно часто. — Кто сказал? Мама тебе рада. А Джинни, по-моему, вообще в тебя влюблена. Так что не заморачивайся — после школы мы идём к нам, а потом мальчишек позовём, мяч гонять. Соглашайся, дружище. Я согласно киваю, по-прежнему чувствуя себя немного неловко, и отдаю Рону свой обед, а сам с трудом доедаю яблоко. Мысли упрямо возвращаются к проблемам дома, и даже самый яркий и солнечный день в последнее время мне кажется тусклым и пасмурным. Родители разведутся, я это чувствую. Неужели моё требование правды испортило всё хорошее, что было в нашей семье? И зачем она нужна в таком случае, эта чёртова правда? *** Северус Снейп, неприятный носатый мужик со стянутыми в низкий хвост чёрными волосами, смотрит мои рисунки, изучая их так внимательно, что я чувствую себя удивительно беспомощным. Бабочкой, насаженной на булавку. Я оглядываюсь на маму, и она успокаивающе улыбается мне, желая показать, что всё нормально. Ещё одна ложь. Ничего нормально не было. К тому же, она наверняка рассказала ему о моём дальтонизме и плохом зрении. — Интересно, — говорит он, выкладывая из папки несколько рисунков: мой любимый кривоватый портрет Рона, натюрморт с яблоком и кувшином и пшеничное поле из моего сна со мной и Роном вдали. Я эти рисунки не считал самыми удачными. — Северус? — хмурится мама. — Да, Лили, я согласен учить Гарри до его поступления в художественную школу. Однако считаю нужным предупредить сразу, что учитель я строгий и требовательный и терпеть не могу лени. А ещё я считаю, что мастерство художника выражается в умении подмечать важные детали и делиться ими со зрителем. Где его очки? «Минус три» — это большие проблемы со зрением. О каких деталях и выражениях может идти речь, если Гарри видит немногим дальше собственного носа? Зрение. Моё слабое место. От очков я решительно отказался после посещения врача, зная, что всё равно никогда не увижу мир в цвете. Но я также знал, что рано или поздно мне придётся надеть очки, потому что зрение продолжало падать. Полтора месяца назад мне выписали новый рецепт на очки, уже на «минус три». Эта «тройка», в отличие от «минус полутора», как было два года назад, доставляла существенный дискомфорт. — Я буду носить очки, — решаю я. Мама несколько вымученно улыбается мне. — Осталось только их заказать. — Так пойдем, закажем. Заодно и форму подходящую подберём. Я молча кусаю губы, не желая идти в оптику втроём с мистером Снейпом, и форма очков меня в тот момент меня волнует значительно меньше, чем отсутствие папы. Да, он сейчас на работе, и с Рози вызвалась посидеть миссис Уизли, но всё равно мы втроём будем выглядеть почти семьёй, а это неправильно. Но, вспомнив мамины слова про то, что никто не имеет право её осуждать, я прижимаю к груди папку с рисунками и молчу, мечтая о том, чтобы можно было повернуть время вспять. Я тогда бы сделал всё возможное, чтобы моя семья осталась семьёй, а не разваливалась на куски. — Идем, Гарри, — говорит мама с просящими интонациями. Я киваю, соглашаясь. А что мне остаётся? *** — Сын… Отец начинает этот разговор за просмотром фильма. Я вопросительно смотрю на его усталое лицо и понимаю, что ему сейчас очень тяжело. А ещё я отчетливо ощущаю приближение перемен. Должно случиться какое-то большое событие, которое перевернёт мою жизнь в очередной раз. «Нет, пожалуйста, не надо!» — мысленно молю я небеса сделать так, чтобы все мои дурные предчувствия остались лишь предчувствиями. — Мы не нужны тебе? — вместо всех просьб о примирении с мамой спрашиваю я и вижу, как отец болезненно морщится. Мама решила, доходит до меня. Мама, не он. Я подскакиваю с кресла и прижимаюсь к отцу, обхватив его за шею. — Гарри, — выдыхает он мне в плечо, прижимая к себе. — Гарри, сынок… — Неужели совсем ничего нельзя сделать? Почему, папа? Почему? Я думал, мы семья! — Мы семья, — соглашается он, трётся о моё плечо головой, отстраняется и серьёзно смотрит мне в глаза. — Семья. Ты всегда останешься моим сыном и в любой момент можешь рассчитывать на поддержку. Я сделаю всё, что в моих силах. Мы семья, сын, но твоя мама имеет право на счастье, на то счастье, которое она не смогла обрести со мной. Надеюсь, что когда-нибудь она сумеет простить меня. Простить… Я крепко зажмуриваюсь, смаргиваю подступившие слёзы и остро понимаю, что это всё. Конец. Он не станет бороться с решением мамы развестись, а значит, скоро мы все покинем этот дом и переедем к Снейпу. Мама меня и Рози здесь с отцом, у которого ненормированный график работы, точно ни за что не оставит. С отцом и Сириусом… Рон! Я не хочу уезжать от лучшего друга. — Пап, а мистер Снейп где живёт? — севшим голосом спрашиваю я, чувствуя такое огромное отчаяние и боль, что хочется кричать и биться в истерике. Почему судьба так несправедлива? — Где-то в Шотландии. Здесь Нюниус снял дом только до конца лета. Приехал, чтобы разрушить мою семью. Козёл поганый! Ненавижу его! — Пап! Отчаяние в моём голосе заставляет его прекратить ругать Снейпа. — Что, Гарри? — Пожалуйста, можно я останусь здесь с тобой? Я не хочу уезжать ни в какую Шотландию! У меня здесь друзья, школа, ты… — Гарри… Вот и всё. Можно было даже не надеяться. Он не собирается судиться с мамой за опеку над нами с Рози. Изначально не собирался. Я вырываюсь из кольца его рук и убегаю в свою комнату, где ничком падаю на кровать. Слёз нет. *** — То есть как уезжаешь? — растерянно хлопает рыжими ресницами Рон. Я кусаю губы в отчаянной попытке не зареветь и пожимаю плечами. — Родители разводятся. Слова горькой пылью оседают на губах. Я словно падаю в бездну, падаю давно и безнадёжно. Мне не за что зацепиться, ухватиться, чтобы остановить падение и вытащить себя из серой безнадёжности. Мой единственный источник цвета и красок скоро будет недосягаем, и это вгоняет в депрессию — И совсем ничего нельзя поделать? Господи, как же я хочу иметь возможность сказать Рону, что можно! Но соврать другу и самому себе заодно я не могу, а потому лишь отрицательно качаю головой. Не рассказывать же об отце и Сириусе, о маме и её «никто не вправе меня осуждать». Нет, я скорее язык проглочу, чем буду плакаться! Хватит. — Нет, Рон, ничего. Совершенно ничего нельзя сделать. Мама и слышать не хочет о том, чтобы я остался здесь. — И далеко вы уезжаете? — спрашивает он уныло. Плечи Рона опускаются, а сам он словно признаёт поражение в ещё не начавшейся битве, отчего мне становится больно почти физически и ещё сильнее хочется плакать. Нельзя реветь! Нельзя так позориться перед ним! — В Шотландию. К мистеру Снейпу. — Так твоя мама теперь с этим носатым? Кошмар! Слышь, дружище, а может, ты у нас останешься, а? Это странное предложение Рона делает меня почти счастливым. А он смотрит на меня с такой отчаянной надеждой, что мне совсем не хочется разбивать её в осколки. Как бы я желал, чтобы мама согласилась с предложением Рона! Но, увы! Я слишком хорошо знаю свою маму, и она никогда не согласится оставить меня в чужой семье. — Мама не позволит мне остаться. Да и зачем твоим родителям посторонний человек в доме? Ведь я всё-таки чужой… — Ты не чужой, Гарри, — нетерпеливо перебивает меня Рон, крепко обнимая. — Ты мой друг, самый лучший друг! Да и мама говорила, что ты нам почти родным стал. Пойдём её спросим. — А мою маму тоже спрашивать будем? — неверяще фыркаю я, останавливая порывистого друга. — Я лучше ещё раз попробую договориться с родителями, чтобы они оставили меня здесь. А пока давай делать уроки. — Гарри… Выражение лица у Рона становится жалобным, мы обнимаемся и начинаем всё-таки реветь. Такими «красавцами» нас находит Молли, пришедшая на шум. Хорошо ещё, что не близнецы.