Падение в небо

*** Я прихожу в себя на каменном полу с трещащей головой, в полном непонимании, что происходит и где я нахожусь, и с острым желанием спрятаться от шума вокруг. Голова болит так, словно её раскололи, глаза открывать страшно, а каждый звук отдаётся внутри черепа ударом. Я сжимаюсь, сворачиваюсь в позу эмбриона и закрываю голову руками, чтобы хоть немного облегчить боль. — Гарри! — вспышкой сверхновой взрывается у меня в голове встревоженный и такой знакомый женский голос. — Гарри, ты как?! Я со стоном открываю глаза и первое время не вижу ничего, кроме невыносимо яркого света. Потом зрение проясняется, и я понимаю, что нахожусь в большом зале, в окружении друзей. Надо мной взволнованно нависает Гермиона, а за её плечом маячит Рон. Рон… Запахи земли, гари, пыли и лекарственных зелий возвращают меня в действительность, и я вспоминаю. Не было. Ничего этого не было. Просто бред, видения умирающего мозга, и от этого становится одновременно легко и горько. Я жив, Волдеморт мёртв, а Рон не мой. Наверное, стоило умереть, чтобы понять, что люблю я друга совсем не дружеской, не братской любовью. — Волдеморт… — хриплю я. Гермиона сжимает мою руку и кивает. — Мёртв. Он мёртв окончательно и бесповоротно. — Кто ещё? — Не сейчас, Гарри. Сейчас тебе надо выпить укрепляющее зелье. Здесь такое светопреставление было, когда вы с Волдемортом на дуэли дрались! Мы думали, что школа рухнет нам на головы, не выдержав… Рон с нежностью сжимает её руку — от чёртовой ревности мне становится ещё хуже, чем есть — и укоризненно говорит: — Гермиона, пожалей его. — О! Прости, Гарри. Давай, выпей укрепляющее, а я пойду, поищу мадам Помфри и обезболивающее зелье. Рон. — Иди, — кивает он, отчего-то старательно не глядя на меня прямо. Что происходит? Я уже абсолютно ничего не понимаю в этой жизни! Рон принимает зелье из рук Гермионы, кивает снова, словно пытается её успокоить, и только тогда она уходит, оставляя нас наедине. — Рон… Он приподнимает меня с пола, прислоняет к себе и поит зельем как маленького или немощного. А потом спрашивает: — Ты как, Гарри? Как же мне хочется остаться в его объятиях навсегда! Я приваливаюсь к его плечу и прикрываю глаза, тайно наслаждаясь его присутствием. — Нормально. Голова на куски разваливается. — Фред умер. Тонкс, Люпин… Глаза закрываются сами собой, и я преступно засыпаю под страшный список наших потерь, удобно расположившись в объятиях Рона. Не моего Рона. Лучшего, чтоб нас всех, друга… *** После возвращения из мира, которого нет, я долго не могу опомниться. Слишком отрезвляющей оказывается реальность, чтобы её можно было легко и просто принять, слишком большие потери понёс магический мир в этом противостоянии. После похорон я прошу всех друзей дать мне время на одиночество, чтобы прийти в себя и вернуться в этот мир. Рон как-то странно смотрит на меня, но молча кивает, соглашаясь, а Гермиона, Джинни и Молли воспринимают мою просьбу крайне болезненно и пытаются убедить меня не замыкаться. — Мне это необходимо, — твёрдо говорю я. — Необходимо, слышите. Я не собираюсь совершать глупости вроде самоубийства или ухода в запой. Мне просто надо обдумать, что делать со своей жизнью, которая была посвящена только одной цели — уничтожению чудовища. Я прошу дать мне время. И женщины отступили. Неохотно, но отступили. Я вступаю в наследство Сириуса и закрываюсь от внешнего мира в особняке Блэков, пытаясь привести в порядок мысли, чувства и сам особняк. Одиночество и изматывающий монотонный физический труд помогает разобраться, наконец, в себе. Я люблю своего лучшего друга, люблю давно, безуспешно пытаясь перенести свои чувства на Джинни. Или небезуспешно? Ведь если бы не Последняя битва, выбившая меня в несуществующий мир, мне, скорее всего, ещё долго удавалось бы обманывать себя. Я женился бы на Джинни, замечательной девушке и сестре любимого человека, у нас родились бы дети и… Нет! Она не заслуживает предательства! Она не заслуживает того, чтобы быть заменой брату. А ещё я зол. Зол на чёртово Министерство, на оставшихся в стороне, дрожащих за свою шкуру взрослых, на Пожирателей смерти, на Ремуса за его бесхребетность, наконец! Он должен был сказать Тонкс, должен был заставить её остаться с сыном. Теперь же Тедди круглый сирота… Мне дали две недели одиночества на обдумывание, что делать дальше со своей жизнью. Целых две недели. Первой приходит Гермиона, и я возношу хвалу небесам, что она приходит без Рона. Его видеть я пока не готов, хоть и соскучился жутко. Гермиона стоит на пороге и держит перед собой блюдо с накрытым полотенцем источающим охренительный запах пирогом. Молли? Нет, я не буду ревновать Рона к его девушке! Я не имею на это совершенно никакого права. — Привет, Гарри! — бодро восклицает она, улыбаясь, и в этой её бодрости мне чудится какая-то нарочитость, фальшь. Я улыбаюсь подруге в ответ, чувствуя, что по ней тоже соскучился. — Привет, Гермиона. — Чем занимаешься? — Библиотеку отскабливаю, — говорю я, видя, как в медовых глазах Гермионы загорается интерес. — Хочешь помочь? А потом чай с пирогом попьем. Заходи. Она кивает, но без прежнего энтузиазма и готовности помочь, к которым я привык, и мне становится понятно, что у неё проблемы. Библиотеке придётся подождать. — Держи. Пирог с яблоками и патокой, как ты любишь. Молли стряпала. Я беру блюдо, пропускаю Гермиону в дом, испытующе смотрю на неё, замечая следы недавних слёз, и хмурюсь, с каждым мгновением понимая всё меньше и меньше. Что вообще происходит? — Гермиона? Ты как? — Ох, Гарри! Она обнимает меня, утыкается лицом в грудь и начинает плакать. Я растерянно обнимаю подругу и неловко поглаживаю по узкой спине одной рукой, другой стараясь не уронить довольно увесистое блюдо. Меня грызёт непонятное чувство вины перед ней. — Что происходит, Гермиона? Она всхлипывает, судорожно вздыхает, пытаясь успокоиться, и отстраняется от меня. — Я уезжаю в Австралию, Гарри. Вернуть моим родителям память оказалось гораздо сложнее, чем я думала. А ещё мы с Роном расстались. Я застываю, не веря собственным ушам и почти ненавидя себя за надежду. Так нельзя! — Как расстались? Голос хрипит, срывается, отказываясь мне подчиняться. Гермиона вытирает мокрое от слёз лицо, заглядывает мне в глаза и начинает горько и безрадостно смеяться. — Ты его любишь. О боги, какая же я дура! Я вздрагиваю от неожиданности. — Я… Я… — Да объяснитесь вы уже, наконец! — Гермиона? — Хватит быть затворником, Гарри! Я отказываюсь быть заменой тебе, слышишь меня? Я пойду. И она уходит, а я не задерживаю её. Может быть, это ошибка, может быть, стоило уговорить её остаться, напоить коньяком или огневиски из старых запасов Блэков и дать выплакать боль и разочарование? Господи! Почему всё так сложно?! И почему я чувствую себя предателем? *** Джинни приходит на следующий день и учиняет мне жуткий скандал с требованием объясниться. Её бесконечные упрёки вроде: «Я ждала!», «Я надеялась!», «Я любила тебя, Гарри!» — не находят отклика в моём сердце. — Прости, — прерываю я вроде как свою девушку, глядя на разметавшиеся в беспорядке волосы, горящие боевым задором глаза и яркий румянец на щеках. — А как же я? — Гарри? — удивляется она. — Но мы же пара! Я думала, что нравлюсь тебе. — Нравишься. Очень нравишься. Как сестра. Ты красивая, яркая, светлая, заводная, но… Прости, Джинни, но я не хочу тебя обманывать. Обманывать её мне и в самом деле не хочется, ибо я боюсь повторить не только судьбу Сириуса из того, несуществующего здесь, мира, но и судьбу отца. Джинни не заслуживает постоянной лжи. Мы все её не заслуживаем. От возможной перспективы объяснения с Роном меня от страха подташнивает. Я не хочу потерять его совсем! — А что ты делал, Гарри?! Ты обманывал меня, давал ложную надежду на нас. Это из-за Гермионы, да? И-за неё ты меня бросаешь? Какая же она всё-таки наивная! Светлая, вспыльчивая и наивная. Я отрицательно качаю головой, совершенно не готовый обсуждать с Джинни свою любовь к Рону, которая наверняка обречена на невзаимность, хоть Гермиона что-то и говорила о нежелании быть моей заменой. Нет, я не стану глупо надеяться на что-то большее! Дружба лучше, чем ничего. — Нет, не из-за неё. — Не лги мне, Гарри! Она бросила Рона, а ты бросаешь меня и утверждаешь, что вы не вместе! Она здесь, да?! От её поведения так и разит латиноамериканскими сериалами, которые одно время любили смотреть здесь тётя Петуния, а там мама. Я даже почти пячусь от такой Джинни и её накала страстей, но всё же беру себя в руки. — Гермионы здесь нет, Джинни. Я не прячу её ни в спальне, ни в шкафу, ни в библиотеке, ни на чердаке. Да и не стала бы она прятаться — не такой она человек. У меня сейчас ни с кем нет отношений, и расстаёмся мы из-за того, что я не желаю тебя обманывать, а не по каким другим при… — Я ненавижу тебя, Гарри Джеймс Поттер! Как же я тебя ненавижу! — кричит она и бьёт меня по щеке. Я могу остановить её, не дать ей залепить мне пощёчину, но не делаю этого: Джинни надо немного спустить пар и отомстить мне за несбывшиеся надежды. Но когда она собирается ударить меня снова, я всё-таки ловлю её руку. — Хватит. Я тебе никогда ничего не обещал. Ты мне как сестра. — Я тебе не сестра! И любила тебя совсем не как брата! Я любила тебя, а ты вытер ноги о мои чувства! Кто она? Я имею право знать! — Не ты. Но я люблю тебя, Джинни, — говорю я. Она прожигает меня яростным взглядом, разворачивается и убегает. Громко хлопает входная дверь, отрезая меня от этой возможности завести семью, быть как все. Я оседаю на пол и начинаю хохотать. Вся моя жизнь, такая идеальная в тех военных мечтах и планах на будущее, разваливается на куски, и всё из-за того, что я признал свою любовь к лучшему другу… *** Краски. В этом мире столько ярких красок. Богатство, которого я был лишён там, но как же мне не хватает рыжих солнечных красок, которых я сам добровольно себя лишил. Я трус. Нам с Роном и в самом деле надо объясниться, но вместо того, чтобы аппарировать в Нору, я сижу здесь, в доме крёстного, и чего-то жду. Его инициативы? Но я же сам попросил не приходить, дать мне время… Я беру простой карандаш, долго смотрю на белый лист бумаги, словно прося его поделиться со мной своими тайнами, а потом начинаю рисовать, легко, как будто вспоминая то, чего на самом деле не было. Линии и штрихи ложатся удивительно невесомо и точно, словно я и в самом деле рисовал и учился в художественной школе. Словно срабатывает моторная память. Я явно вижу на бумаге Рона, и меня начинает потряхивать мелкой дрожью от желания передать его в цвете — роскошь, недоступная мне там. Цвет. Любовь. Моя любовь, которую я долго и упорно отрицал здесь, почти убедив себя в том, что между нами только дружба. Да, дружба очень тесная, но за ней не скрывается ничего большего. Оказывается, скрывается. Я достаю краски, но приступить к работе не успеваю: в холл заходит смущённый и решительный Рон. Джинни? Я подавляю желание спрятать свой узнаваемый набросок, встаю из-за стола, подхожу к другу и смотрю в яркие голубые глаза. Умирая, я падал в их синь. Рон смущается? — Привет, Гарри. Ты рисуешь? — Пробую, — растягиваю губы я в фальшивой улыбке. Нет, я рад его видеть, но в животе из ниоткуда появляется холодный липкий страх. Объясниться нам надо, обоим надо, и я это отчётливо вижу, но как же страшно потерять! — Получается? Я пожимаю плечами. — Не очень. Ты здесь из-за Джинни? Рон неуверенно кусает нижнюю губу, заимствованным у меня жестом взъерошивает волосы, а я борюсь с искушением притянуть его голову к себе, запустить в отросшие рыжие пряди пальцы и поцеловать безжалостно искусанные губы. — Я… Нет, Гарри, я здесь из-за тебя. Мы с Гермионой расстались и… Он замолчал, на что-то решаясь. — Я знаю, Рон, она приходила ко мне и посоветовала нам объясниться. Вот и зачем я это сказал?! Но прежде, чем я успеваю что-то добавить в оправдание или неловко пошутить, Рон резко выдыхает, шагает ко мне и целует меня в губы. А потом замирает в ожидании моей реакции, удара, быть может, и отводит взгляд. Не буду я его бить! Он сделал то, на что никак не мог решиться я: пришёл ко мне и признался. Я прижимаю Рона к себе и целую его, чувствуя себя счастливым, пьяным и заблудившимся в зазеркалье. Так не бывает! Или бывает и мы просто слепые идиоты? — Люблю тебя, Гарри, — выдыхает мне на ухо Рон, не расцепляя объятий. Я улыбаюсь. На этот раз искренне. — Я тебя тоже люблю, Рон. Мне пришлось умереть, чтобы это понять. Дважды умереть, но этого я ему не скажу. Не сейчас. Как не скажу пока и о своих страхах быть постыдной тайной, скрываемой ото всех. Я хочу открытости и признания нас если не перед всем миром, то перед его семьёй. Но об этом говорить пока рано. — Больше никаких смертей. Во всяком случае, раньше меня. — Мы будем жить долго и счастливо и умрём в один день? — смеюсь я. Рон серьёзно кивает. — Можно. Покажешь мне рисунок? — Позже. Что сказала Джинни? — Что ты обманщик. А Гермиона сказала, что я идиот, и именно так я себя и чувствую. Почему мы не поняли свои чувства раньше? Я усмехаюсь, целую его и говорю: — Потому что были дураками. А теперь поумнели и прозрели. — И слава Мерлину! Не исчезай больше, Гарри. И не проси оставить тебя. Хватит с нас расставаний. — Обещаю, Рон. *** Сон. Мне снится чёрно-белый сон, в котором я снова вернулся в то детство, которого не было. Мама и отец сидят на диване перед телевизором и смотрят какую-то познавательную передачу. Они молодые, счастливые, дружные. И нецветные. Почему? Всё дело только в любви и прочих ярких чувствах? Ведь я люблю их. И Сириуса люблю, и Гермиону… Так почему всех, кроме Рона, я видел монохромными? — Гарри, сынок, всё в порядке? — спрашивает мама. Я встряхиваюсь, вырываясь из собственных мыслей в действительность, и согласно киваю. — Порядок, мам. — Что-то ты притих, солнышко. Иди к нам. Я встаю с пола, где собирал самолет из конструктора, подхожу к родителям и сажусь между ними, пытаясь обнять обоих. — Хочу сказку про пирата, спасшего принцессу от злобного дракона. Папа, расскажи. Мама целует меня в лоб и предлагает: — Может, про принца? — Про принца скучно, — надуваю губы я. — Принцы почти всегда зануды и чистюли. Нет, не так. Чистоплюи, во! Как он с драконом сражаться будет? Хочу про пирата. — Благородного пирата? — уточняет отец и, улыбаясь, переглядывается со смеющейся мамой. Обмениваться взглядами я им не мешаю, но соглашаюсь: — Очень благородного. — Ладно, сын, будет тебе сказка про очень благородного пирата, злобного дракона, живущего на вершине заклятого холма, и прекрасной принцессе. Слушай. Далеко, за синим морем жил пират по имени Герман… Герман оказался очень благородным пиратом с широкой душой и в красивой шляпе. Он сражался с чудовищами, спасал прекрасных дев, переводил старушек через оживлённые трассы. В общем, жил — не тужил, пока однажды не влюбился в прекрасную принцессу с рыжими волосами. Но влюбился в неё не только славный Герман, но и злобный дракон. И похитил дракон принцессу, спрятав её в иллюзорном замке на вершине заклятого холма. С тех пор принцесса видела мир исключительно в чёрно-белом цвете, находясь в пограничном мире. Спасти её мог лишь отважный человек, пробравшийся к ней замок, в который не могли войти живые. И очень благородный пират решился умереть, чтобы спасти свою любовь… — Джеймс, ты пугаешь ребёнка, — перебивает отца мама. Я замираю, не веря собственным ушам. Рон? Получается, что он тоже умирал во время Последней битвы? — Ребёнок уже взрослый, Лили, — не соглашается отец. Я снова обнимаю родителей и говорю: — Мам, пап, я вас очень люблю. Очень-очень. …И просыпаюсь в своей спальне на расправленной постели в измятой одежде. Рядом лежит Рон, перекинув через мой живот руку, и очень уютно похрапывает. Мой любимый человек. Яркий и реальный. Реальный даже там, в несуществующем монохромном мире. Я аккуратно выползаю из-под его руки и бреду в туалет и умываться. А потом спускаюсь на кухню варить кофе. Мне необходимо взбодриться и подумать. Рон входит на кухню, когда я наливаю себе вторую кружку кофе. Сонный, взъерошенный, он походит на разбуженную посреди дня сову, и я не могу не улыбнуться. — Это мне? — Тебе. Бери. А нам я ещё сварю. — Хорошо, — он делает глоток кофе и жмурится от удовольствия. — Ты чудо, Гарри. Эх, пожевать бы ещё чего! — В холодильной кладовой колбаса и сыр. Настрогаешь бутерброды, когда проснёшься. Скажи мне, Рон, ты умирал? Он замирает, недоверчиво глядя на меня. — Художник? — Художник, — соглашаюсь я. — Маггл. — Твой отец и Сириус там были вместе? Не верит? Я тоже с трудом верю в такое совпадение, и если бы не сказка во сне, никогда бы не подумал, что тот Рон был не просто бредом, а реальным человеком. Человеком этого мира. — Они были любовниками, погибшими из-за Риддла. Рон? — Я словил проклятие, когда ты сражался с этим чудовищем. Не знаю, Гарри, умирал я или нет, но из тела меня, кажется, выбило. Но это же невозможно! Невозможно прожить за мгновение целую жизнь! Чертово время! — Спасибо ему, — не согласился я, подходя к Рону и обнимая. — Спасибо за всё.