Падение в небо

*** Дружить с Роном оказывается одновременно и мукой, и радостью. Друг. Ничего больше. Просто лучший друг. А ещё, словно мне мало страданий, начинают сниться почти каждую ночь запретные сны, в которых мы уже не просто целуемся и от которых я с огромным удовольствием отказался бы. То ещё удовольствие, просыпаться в мокрых трусах от того, что тебя во сне трахает любимый и недоступный в реальности человек. Это доводит меня до отчаяния, окончательно не скатиться в которое помогает рисование. У меня теперь много личных Ронов, принадлежащих только мне. Целая пухлая папка рисунков и набросков. Рон же, убедившись, что я согласен сохранить нашу дружбу и не претендую на что-то большее, ведёт себя со мной почти так же непринуждённо, как до нашего объяснения. Разве что обниматься больше не лезет, и я не знаю, радоваться этому или печалиться. Проклятая влюблённость! Отец тем временем вплотную занят расследованием преступлений Риддла и всех, кто с ним связан, делясь со мной подробностями, за что я ему благодарен. Как и за исчезающие почти сразу документы и улики. Мне совсем не хочется знать, где он хранит компромат, а он не посвящает меня в эту тайну, но мы оба понимаем, что в случае чего Лорд вряд ли поверит, будто я не в курсе всех дел, и ограничится одним отцом. Пострадают все, до кого Риддл сумеет дотянуться. — Может, тебе уехать, сын? — спрашивает отец после просмотра сопливой мелодрамы, что само по себе удивительное явление. Он же никогда не уважал эти сказочки. Я пожимаю плечами. — Зачем? Чтобы дать этому козлу повод для репрессий и подвергнуть опасности маму и Рози? Я не так уж много знаю, чтобы бежать отсюда. — Ты знаешь достаточно, чтобы тебе пустили пулю в голову. Как Сириусу, — не соглашается он. — Тем более. Бессмысленно бежать в знакомое многим место. Если приспичит, меня найдут и обеспечат свинцовым подарочком. — Гарри… Я спокойно выдерживаю суровый взгляд родителя и отрицательно качаю головой. — Папа. Я никуда не еду. Смирись. Знаешь, а сегодня в школу приходил Люциус Малфой и забрал документы Драко. Его, похоже, посетила та же самая идея, что и тебя, и он решил обезопасить семью. — У Малфоя есть недвижимость во Франции, — кивает отец, заинтересовавшись новостью. — Значит, Лорд или совсем с катушек съехал, или затевает что-то масштабное. Иначе Люциус не стал бы бежать с родины, подобно крысе с тонущего корабля. Интересно, что он задумал. — Может быть, террор, — предполагаю я. Отец отрицательно качает головой — Он уже терроризирует население. — Бизнес, не население, — поправляю я его. — Ему мог кто-нибудь донести, что ты под него копаешь? — Под давлением обстоятельств возможно всё. К тому же Риддл не дурак и должен понимать, что я вряд ли спущу ему смерть Сириуса. Тебе стоит уехать отсюда, Гарри. — Нет. Я остаюсь, и давай уже закроем эту тему. Ты не будешь звонить маме и говорить ей о наших проблемах. Она беременна. Он вздрагивает, как от удара, смотрит мне в глаза и согласно кивает. — Понятно. *** Я смотрю на растерянного Рона, обнимающего плачущую Гермиону, и запрещаю чёртовой надежде поднимать голову. Гермиону я понимаю, как и её опасения, что теперь её родители решат переехать в безопасное место от греха подальше, но… Черт меня подери с моей любовью! Я эгоистично хочу, чтобы она уехала, и ничего не могу с этим поделать. — …Они решили не прогибаться под Риддла и не платить ему, — всхлипывает она, пряча лицо на груди у Рона. — Нам выставили счёт за полгода и дали два дня. Срок истёк вчера, и вот теперь папа угодил в больницу с побоями и сотрясением мозга. А ещё Риддл передал привет твоему отцу, Гарри. Очень пламенный привет. Дом? Работа? Машина? Газ или бензин? Я собираюсь бежать к отцу, надеясь его спасти от неведомой опасности, не уверенный, в чём она заключается, но притормаживаю и возвращаюсь к Гермионе и Рону. — Мне привета не передавали? Девушка тут же прекращает плакать, отстраняется от Рона, вытирает мокрое лицо и внутренне подбирается, тревожно глядя на меня. — Гарри, ты думаешь, что твоему отцу угрожает опасность? Я согласно киваю. — Думаю. — Где он сейчас? Дома? На работе? — хмурится Рон. — На работе. Я к нему. — Я с тобой, дружище. Гермиона… Она отрицательно качает головой и сурово поджимает губы. — Я с вами. И не вздумай мне сказать, что там может быть опасно! Сейчас опасно везде. Идёмте. Мы с Роном переглядываемся и согласно киваем друг другу. — Бежим. И мы бежим к отделению полиции, находящемуся довольно далеко от школы, чтобы успеть как раз вовремя: отец только собирается садиться в служебную машину, перебрасываясь словами с напарником. — Папа! — отчаянно кричу я. Он останавливается, оборачивается и сильно удивляется, увидев нашу взмыленную компанию. — Папа, не садитесь в машину! — Гарри, что происходит? — спрашивает он, шагая к нам. Его напарник тем временем досадливо морщится, глядя на нас, садится за руль, вставляет ключ в зажигание и поворачивает, наплевав на мою просьбу. И тут же раздаётся мощный взрыв, нас сбивает с ног взрывной волной и мы валимся на асфальт. Я поднимаю голову и смотрю, как отец сразу вскакивает на ноги и бежит к горящей машине, пытаясь спасти своего уже явно мёртвого напарника. В голове неприятно шумит кровь, а уши почти ничего не слышат. Дальнейшее запоминается сумбуром и суетой: шум, крики, множество откуда-то появившихся людей, которые тушат машину, что-то говорят, тормошат, куда-то тащат… Прихожу я в себя в отделении полиции с чаем в руках и слышу, как спокойно и обстоятельно объясняет наше появление Гермиона. На плечах у неё одеяло, в которое она зябко кутается, и это лучше всего другого говорит мне о том, что происшествие не прошло для неё бесследно. Рон сидит на лавке между нами и пьёт чай, изредка кивая, соглашаясь со словами своей девушки. Отец выслушивает Гермиону, смотрит на меня и решает проверить газ. На всякий случай. *** Грейнджеры всё-таки уезжают из города, как только отца Гермионы выписывают из больницы. Больше всего их отъезд напоминает побег, которым, по сути, и является. Рон дня три ходит хмурый и подавленный, а потом возвращаются набедокурившие отчисленные из колледжа близнецы, и ему становится не до печалей. Как и мне, ибо Фред и Джордж быстро находят с отцом общий язык и увлечённо присоединяются к его борьбе с Риддлом. Теперь в нашем доме по вечерам почти всегда шумно и оживлённо. На рождество эти два балбеса дарят мне дилдо. Я смотрю на искусственный член и хочу провалиться сквозь землю. Хорошо ещё, что ни один из них гигантоманией не страдает, но всё равно слабо представляется, что это в меня влезет. От таких мыслей я отчаянно краснею, а Фред и Джордж переглядываются и ржут как кони. — Это, конечно, не наш… — …маленький братишка, но… — …он тоже весьма неплох и готов помочь тебе, друг… — …скрасить долгие зимние вечера. — Только пользуйся им, когда… — …останешься дома один. — И не надо так смущаться… — …детка. Я пытаюсь отказаться от сомнительного подарка, но тут к нам подходит Рон и мне приходится спрятать коробку в пакет от греха подальше. Близнецы переглядываются и дружно ржут над ситуацией, а Рон подозрительно смотрит по очереди на нас троих, потом отмахивается и предлагает нам вернуться в мир реальный из мира тайн. Неделю я пытаюсь забыть о дурацкой шутке братьев Рона, но когда отец во второй раз за это время уходит в ночную смену, не выдерживаю и достаю чертов дилдо из тумбочки. Несколько минут смотрю на него, вздыхаю и иду в ванную комнату. Клизма не приносит особой радости, как и первый палец в заднице. Смазку я честно стащил у отца… стыдно, конечно, но она помогает, процесс идет намного легче. А потом я ввожу в себя искусственный член. Ввожу по неопытности слишком рано, не растянув и не подготовившись как следует, и от боли больше не хочется продолжать. Рон. Я закрываю глаза, представляю себе Рона, с неприкрытой жадностью глядящего на меня, и начинаю надрачивать себе, пытаясь привыкнуть к распирающему ощущению заполненности. Эрекция возвращается, а когда дидло раз-другой-третий проезжается по простате, я начинаю понимать, что мужчины находят в однополом сексе. *** — Ты сын Джеймса, значит. Том Риддл, бледный как смерть и лысый как колено высокий худой мужик лет пятидесяти, изучающе смотрит на меня воспалёнными глазами. Почти мертвец, отчего-то подумалось мне. Вот только этот почти мертвец при желании может превратить в реальных мертвецов кучу народа, пока не сдохнет. — Вы к отцу? — спрашиваю я, хоть и уверен, что он прекрасно знает, что отца дома нет. Значит, ко мне. — К тебе, — Лорд подтверждает мою догадку и проходит в гостиную, где садится в кресло, достает сигареты и закуривает. — Присаживайся, Гарри, поговорим. — А нам есть о чем разговаривать? Я сажусь во второе кресло, чувствуя себя жутко неудобно под его внимательным насмешливым взглядом. Он выдыхает мне в лицо крепкий табачный дым и усмехается. — Дерзкий щенок. Ты жить хочешь? — Хочу, — просто соглашаюсь я. Это даже не угроза. Но я и в самом деле хочу жить, отчаянно хочу, и любить тоже хочу. Лучше взаимно, но это вряд ли выполнимо. — Так повлияй на своего отца, раз тонких намёков он не понимает совсем. Намёков? Сгоревшая машина с полицейским — всего лишь намёк? И убитый выстрелом в голову Сириус, и сломанная нога отца тоже были всего лишь намёками? Мне внезапно и сильно захотелось прикончить эту тварь, но вместо этого я с трудом сглатываю и хриплю: — Рак? Или что? Риддл меняется в лице и бледнеет сильнее. — Опухоль головного мозга. Мне дают год, и этот год я проживу на свободе. Любой ценой. А если кто-то встанет между свободой и мной — я заставлю его сильно пожалеть. Подумай над этим, Гарри. — Я подумаю. И всё равно даже близкая смерть его не оправдывает. Он слишком легко и непринуждённо играет с чужими жизнями, возомнив себя сверхчеловеком, чтобы его могло хоть что-то оправдать. Лорд докуривает сигарету, тушит окурок о плюшевую ручку кресла и долго смотрит на меня жуткими воспалёнными глазами. Под его холодным изучающим взглядом я чувствую себя бабочкой, насаженной на булавку, и мне хочется удрать. Увы, но подобная роскошь в моём случае непозволительна. — Ты же не хочешь потерять всех, кто тебе дорог, прежде чем умереть самому? А вот это уже угроза. Я отрицательно качаю головой. Нет, не хочу. Риддл кивает мне, встаёт с кресла и неспешно идёт на выход. Я зажмуриваюсь, давлю в себе желание закричать и попытаться убедить себя, что это чудовище — всего лишь игра моего воображения. Это не поможет. — Сочувствую вашей беде, — говорю я, подходя к входной двери. Тонкие губы Лорда растягивает кривая усмешка. — Думай быстрее, щенок. Если твой отец не прекратит под меня копать, он просто сыграет в ящик. Как и его любовник. Всего хорошего, Гарри. Счастливо оставаться. И он уходит, а я, закрыв дверь, тяжело приваливаюсь к ней и пытаюсь успокоить расшатанные нервы. Такие люди предупреждают только один раз. ***  — Гарри! — почти сразу после ухода Риддла я слышу голос Рона. — Гарри, открой эту грёбанную дверь сию же минуту! Придя в себя, я обнаруживаю, что друг уже не просто стучит, а колотит в дверь. Что происходит? Я отдираю себя от стены, впускаю в дом встревоженного и хмурого Рона и смотрю на него, не зная, что сказать. Его до безумия хочется поцеловать, но подобную глупость совершать нельзя, и я с трудом вымучиваю из себя улыбку, чтобы его успокоить. — Привет. Всё нор… — Замолчи, друг, — обрывает меня он, дёргая углом губ. — Какое, к чертям собачьим, нормально?! Не надо мне лгать. Я тяжело приваливаюсь спиной к стене и думаю о нас. Друг. Всегда только друг. Как запретить себе надеяться на что-то большее? — Что ты хочешь услышать, Рон? Что Риддл поставил мне ультиматум? Поставил. Но отец вряд ли прислушается, а я не буду на него давить. Месть — это его право. — А как же ты? — Всё нормально, — упрямо заявляю я. — Гарри… Он растерян? Почему? Я ловлю его неуверенный взгляд, шагаю ближе и утыкаюсь носом в шею, чувствуя, как каждая клеточка моего тела буквально звенит от напряжения. Когда Рон меня не отталкивает, я смелею, обнимаю его, прижимаясь теснее, и замираю, готовый в любой момент отступить и начать оправдываться. Хочется, чтобы он на что-то решился. Хочется позволить себе эту любовь, а не ожидать постоянно, что он откажется от меня — Рон, — беспомощно хриплю я и почти сразу оказываюсь прижат стене. Рон целует меня с каким-то отчаянием и надрывом, и я понимаю, что он сильно за меня испугался. На душе становится удивительно светло и радостно. Я с готовностью отвечаю на поцелуй и думаю о том, что ради этого стоило принять такого опасного гостя, как Том Риддл. Ради того, чтобы Рон решился. — Люблю тебя! Как же я тебя люблю! Что ты со мной сделал, Гарри? Я после того нашего поцелуя словно с ума сошёл. Только о тебе и думал! — Рон опускается на колени и, глядя мне в глаза, сжимает через ткань брюк мой член. — Можно? Силы всемогущие! Да я готов кончить только от одного его взгляда снизу вверх! Из горла непроизвольно вырывается писк, переходящий в стон. Я сглатываю, киваю и говорю: — Тебе можно всё. Это сон! Это не может быть реальностью. Но если Рон, стоящий передо мной на коленях и сражающийся с непослушной пуговицей джинсов, сон, то я совершенно не хочу просыпаться. Я слишком долго мечтал о простом поцелуе, не позволяя себе надеяться на что-то большее, и теперь чувствую себя пьяным. Наконец Рон справляется с пуговицей и молнией, тянет штаны вниз, замирает на несколько секунд, глядя на мой вставший член, а потом неглубоко берёт в рот. Я возношу хвалу небесам за поддержку в виде стены, ибо ноги держать отказываются, и, не сдерживаясь, стону в голос. У Рона, как и у меня, явно нет опыта, но всё равно этот неловкий минет кажется мне самым прекрасным из всего, что со мной случалось. Кончаю я ожидаемо быстро, и именно этот момент выбирает отец, чтобы вернуться. Отец смотрит на нас, красных от смущения, на то, как Рон поднимается с колен, а я натягиваю штаны, и проходит в дом. — Я пойду, — говорит Рон. Я притягиваю его к себе и целую, чувствуя бедром его стояк. — Я… — Не сейчас, Гарри. Я пойду. И мне приходится его отпустить. *** Я пробую уговорить отца отступить от мести, но это не приносит никакого результата, и я смиряюсь, понимая, что повлиять на родителя всё равно не смогу. Лучшее из всего, что мне сейчас доступно — это поддержать его. По делу о взрыве полицейской машины и гибели полицейского арестовывают Барти Крауча-младшего, сына местного судьи, и история мгновенно приобретает широкую огласку в стране. Прибывшие столичные следователи суют носы буквально во все щели, вскрывая тёмные делишки Лорда и его сторонников, жителям города запрещают уезжать без уважительных причин, а самого Риддла сажают под домашний арест. Что ему, впрочем, совсем не мешает руководить своей бандой. В воздухе застывает предгрозовая тишина и ожидание перемен. И всё же, несмотря на жуткое затишье перед бурей, я упоительно счастлив. Рон, словно поверив в допустимость однополых отношений, ведёт себя словно испытывающий тактильный голод подросток, обнимая и целуя меня при каждом удобном и не очень случае. А ещё у нас с ним случаются ночи, разделённые на двоих, когда мы познаём свою сексуальность, не решаясь пока на секс с проникновением, которого я одновременно и жажду, и боюсь. Но такие ночи случаются редко, гораздо реже, чем мне того хотелось бы: Рон не остаётся у меня, когда дома ночует отец. — Гарри, ты должен уехать, — в один из «прекрасных» дней решительно заявляет отец. Снова. Мы же уже всё решили, так зачем опять мусолить эту тему? Я мрачно усмехаюсь и отрицательно качаю головой. — Нет. Я никуда не поеду. — Гарри… — Нет, папа. Без Рона я никуда отсюда не поеду, а у него здесь семья. — Ты ведёшь себя как влюблённый идиот! — досадливо морщится он. — Гарри, здесь с каждым днём становится всё опаснее! И опаснее именно для тебя. Я вглядываюсь в чёрные глаза отца и снова вижу, что на самом деле они совсем не чёрные, а тёмно-карие с золотой искрой, тёплые, любящие, полные боли и опасений. Смерть Сириуса до сих пор его не отпустила и вряд ли когда-нибудь уже отпустит. — Ты знал на что идёшь, начиная эту войну, — серьёзно говорю я. Он дёргается, но я не даю себя перебить. — Нет, постой! Я знаю, что здесь опасно, папа, но я не могу уехать сейчас отсюда, бросить вас с Роном и подвергнуть опасности маму и её семью. Это мой выбор. Отец кивает, соглашаясь с моим правом выбирать, и горько усмехается. Я смотрю на него и чувствую зуд на кончиках пальцев, перетекающий в потребность нарисовать родного человека прямо сейчас. Он поднимается с кресла и идёт на кухню за пивом, а я бегу в свою комнату за бумагой и карандашами. Вернувшись обратно, я сажусь напротив улыбнувшегося отца. — Хочешь нарисовать меня? — Да. Попозируешь мне? — Охотно. Что говорили твои учителя? — Мистер Снейп меня не захваливал. — Нюниус, — бурчит он, делая глоток пива. Я улыбаюсь его недовольству. — Извини, но меня и в самом деле не захваливали. Я же дальтоник. Посиди смирно. Скоро набросок будет готов. — Покажешь? Я смеюсь и отрицательно качаю головой. — Не набросок. Рисунок покажу, а пока смотреть не на что. *** В ту ночь меня будят звуки выстрелов, влетевших в открытое окно. Я подскакиваю с постели, хватаю одежду и, одеваясь на ходу, влетаю в спальню отца. Отца там нет. Можно было не надеяться на чудо. Обув кроссовки, я вылетаю на улицу, где ставится людно, прислушиваюсь к гулу голосов, решая куда бежать. И тут раздаются новые выстрелы. Два выстрела. Сердце обрывается от дурных предчувствий, и я срываюсь с места, моля небеса о том, чтобы отец был жив и в безопасности. Пусть кто угодно нарвётся на пулю чертова Лорда, только не он! Рон догоняет меня уже на месте конфликта, где на окровавленном асфальте валяются переломанными куклами тела пятерых человек. Отец лежит среди них, убитый выстрелом в голову. — Папа! — сиплю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слёз нет — только безумное ощущение падения в никуда. Я цепляюсь за обнявшего меня Рона, отчаянно пытаясь остановить разверзнувшуюся подо мной чёрную злую бесконечность, и вою от огромной душевной боли. — Гарри! Вернись, Гарри! — просит Рон, крепко прижимая меня к себе. Вокруг начинают суетиться люди, появляются врачи, полиция, старшие Уизли. Молли что-то говорит о том, чтобы отвести меня к ним, но я отрицательно качаю головой. — Я хочу к себе. — Мам, я пойду с ним, — говорит Рон. — Конечно, милый. Гарри нельзя оставлять одного в таком состоянии. Мы заглянем к вам позже. И мы уходим, оставляя место преступления. Место преступления… Я горько хмыкаю нелепой мысли и застываю в своём горе, как муха в варенье, пропуская мимо себя и беспокойство Рона, и приход-уход мистера и миссис Уизли. Я ощущаю мир сейчас серым и безликим, топким как болото. Риддл теперь вряд ли оставит меня в покое. Он поставил мне условие, назначил цену моей жизни. Условие, которое было просто нереально было выполнить. Рон молча обнимает меня, явно готовясь просидеть со мной весь остаток ночи. Я всхлипываю, возвращаясь, и тянусь к нему. — Гарри? — Возьми меня, Рон. Я так боюсь не успеть, — говорю я и целую его в губы. Он отвечает на поцелуй, явно чувствуя тот же самый страх не успеть. — Люблю тебя. Мой Гарри, мой… Страх, боль, желание и предвкушение ударяют по нервам, я вскакиваю с дивана в холле и тяну Рона в свою спальню. Там есть смазка. И дилдо, которым я сегодня перед сном баловался, но это уже неважно. Сейчас важен Рон и то, что произойдёт между нами. А также то, что пока ещё я не упал в небо, растворившись в его глубокой синеве. *** Риддл и его люди появляются в моём доме на рассвете, когда мы с Роном крепко спим, прижавшись друг к другу. Нас безжалостно вытаскивают из постели и, не давая одеться, тащат вниз, в холл, где в кресле, как на троне, сидит бледный как смерть измождённый Лорд. Он встаёт, презрительно смотрит на нас, медленно обходит по кругу и останавливается в трёх шагах напротив. Сегодня его явно мучает сильная головная боль. Настолько сильная, что ему не удаётся удержать безразличное выражение на лице: сквозь показное равнодушие нет-нет да промелькнёт страдание. — Папа был педиком и сынок не дальше ушёл. Яблочко от яблоньки недалеко падает. И как тебе трахаться в жопу, Гарри? Понравилось? По глазам вижу, что да. Обслужишь моих людей взамен на жизнь своего рыжего ничтожества? Я поворачиваю голову и вижу в голубых глазах Рона решение прежде, чем он его озвучивает — нет. — Гарри, не смей! — Нет, — отрицательно качаю головой я, понимая, что даже если я соглашусь на унижение, оно всё равно не купит нам жизни. Риддл глумится, предлагая недопустимое. — Нет? Какая жалость! — Лорд достаёт пистолет, с усмешкой смотрит мне в глаза и стреляет Рону в голову. Рон падает на пол и больше не подаёт признаков жизни, а я тону в захлестнувшей меня боли. — Посмотри на меня, Гарри. Посмотри на меня. Я поднимаю голову и вижу, что глаза у этого чудовища красные. Как и кровь Рона на полу. — Почему я вижу красный цвет? — Что? — не понимает он. — О чём ты говоришь, мальчишка? — О цвете, — объясняю я. — У тебя глаза красные. Почему я вижу? — Ты сошёл с ума? И я начинаю смеяться, задаваясь про себя вопросом, а не сошёл ли я с ума на самом деле? Сумасшествие, однако, не пугает. Мне нечего больше терять. — Я дальтоник, и мой мир серый. Ты убьёшь меня? — Как ты хочешь умереть, Гарри? — серьёзно спрашивает у меня Лорд. В его голосе я слышу нотки уважения. Удивительно. — Позволь мне упасть в небо. — Позволяю. Иди к окну. Громила, до сих пор удерживающий меня на месте, разжимает руки, повинуясь кивку Риддла. Я бросаю последний взгляд на лежащего ничком в неудобной позе Рона, на огромную лужу крови под ним и иду к окну, за которым уже занялся новый день. Голубое. Сегодня небо не серое, а голубое, как глаза Рона, чистое, высокое и бесконечно далёкое. В него можно падать очень долго. Я запрокидываю голову, смотрю в небо, раскидывая руки в стороны, улыбаюсь и падаю в эту невозможную синь, зная, что на той стороне меня ждёт Рон. Выстрел и падение.