Кусай мои губы, считай до ста

      …Пятьдесят.       Он уже окончательно свихнулся — целый день пытается отмыть всю квартиру до дыр, натирая каждое ебучее пятно по пятнадцать раз, искренне надеясь на то, что сможет управиться в одиночку за сутки. Но даже так он сделал предостаточно: заглянул в каждый угол и вычистил его до блеска, перестирал всю одежду и даже поменял мою цепь на новую, менее ржавую и грязную.       Хотя, не думаю, что последнее было обязательным — я успела привыкнуть к глухому звону и грязным следам ржавчины на пальцах и шее, да и тратиться ему на меня явно не хотелось, но что-то, все-таки, заставило его это сделать.       Никогда еще не видела его настолько взвинченным.       Даже в тот момент, когда он в очередной за сегодня раз неожиданно влетает в маленькую комнатушку с тряпкой в руке и принимается что-то яростно тереть в паре метров от меня, я лишь удивленно осматриваю парня, вжимаясь в угол.       Признаться честно — меня трясет. Мне откровенно страшно. Даже при включенном свете, что падает прямо на его рыжую макушку, меня передергивает каждый чертов раз, когда он приближается ближе всего на пару сантиметров. Тело потряхивает мелкой дрожью лишь от одного его присутствия. И больше всего пугает неизвестность — никогда не знаешь, что может выкинуть такой человек, как он. Тем более после того, как Даня случайно проболтался при мне о том, что у него биполярное расстройство.       А это, как раз таки, подтверждает его резкую вспыльчивость из-за любой мелочи и кошмарную агрессию на каждое движущееся существо.       Я вообще удивляюсь, почему у него не ебаная шизофрения.       — Они с-сказали, что я выгляжу подозрительно, — тараторит Данила, пытаясь оттереть бледное пятно крови на темном полу. Кусок ткани достаточно быстро пропитался и уже был бледно-бледно бордовым. — Подозрительно, блять! В каком, сука, смысле? Уебаны.       Он ведь сейчас про тех самых друзей, что были у него дома пару дней назад?       Они все лицемеры. До единого.       И он тоже.       Питается ими, высасывая последние эмоции и чувства у умирающих изнутри людей, коих уже вряд ли назовешь полноценными личностями. Словно эти ходячие куски мяса и были созданы лишь для этого.       Пятьдесят один.       — Даня… — вырвалось непроизвольно, и я тут же успела пожалеть об этом.       Пожалеть о том, что вообще раскрыла свой «грязный» рот в попытке… подбодрить его?       Блять.       Отчаянно жмурюсь, прикусывая язык и отворачивая голову в противоположную сторону, прекрасно зная, что могу получить.       — Если не хочешь получить по своему прекрасному ебалу снова, — рычит рыжеволосый, и я буквально чувствую его озлобленный взгляд на своем лице, но стараюсь не подавать признаков страха, вспоминая, как сильно он может слететь с катушек в любой момент,— лучше просто заткнись.       Пятьдесят два.       И я повинуюсь. У меня нет другого выбора.       Царапая ногтями ладонь, надеясь унять зуд не только в ней, но и где-то в груди, молча продолжаю изучать любое изменение в его эмоциях. В животе бурчит — он едва ли не съедает сам себя изнутри из-за значительного недоедания, пытается так же, как и я, хоть как-то выжить.       Цепи на побелевших руках такие тяжелые, они давят столь сильно, что уже редко обращаешь внимание на огромные синяки под ними. Все реже взгляд падает и на искусанные ночами пальцы и кулаки, на все остальное тело, усыпанное побоями и багровыми метками, которые чересчур ярко выделяются при свете дня.       Сидеть у бетонного угла лишь в одном лифчике и трусах становится холоднее, чем обычно, и я на четвереньках немного отползаю, присаживаясь на середину матраса, надеясь на то, что не заболею чрезмерно быстро.       — Ох, блять, как же я заебался уже, — пыхтит он, вытирая ладонью мокрый от пота лоб. Кидает тряпку в ведро и встает, уверенным шагом направляясь в мою сторону.       Тут же резко двигаюсь назад, ударяясь обнаженными лопатками об стену. Испуганными глазами пытаюсь высмотреть в нем хоть что-то, что даст надежду на избежание очередного наказания. Но вот… где я успела провиниться, если весь день просто просидела на ебаном куске ткани?       Черт.       Пятьдесят три.       Меня снова потряхивает всего от одного его приближающегося вида, а мысли путаются, безнадежно пытаясь выстроить логическую цепочку. Что я такого сделала? Сказала что-то не то? Глянула не так? Что на этот блядский раз?!       Кашин присаживается на корточки напротив и наклоняется чертовски близко, тяжело выдыхает прямо в лицо и нагло ухмыляется. На его лице все написано.       Нигде я, дьявол тебя дери, не провинилась.       Просто снова хочешь поиграть, да?       — Я возьму у тебя кое-что на время, хорошо? — дыхание прямо над ухом. Волнующее, взбудораживающее. Мокрым языком парень проходится по мочке, а после сильно прикусывает ее, явственно давая понять, что не намерен долго возиться со мной и сразу показывая, кто здесь главный.       Пятьдесят четыре.       Смотрит прямо в глаза, и по телу в который раз пробегает дрожь — в темно-синем омуте виднеются искорки безумия, и при взгляде на них возникает лишь один вопрос: он сам понимает это?       Осознает ли он, кем стал?       Чертов маньяк-извращенец, выкрадывающий девушек посреди дороги и увозящий их в дом, находящийся хрен-знает-где, не иначе. У меня было к нему так много вопросов. Но я никогда не решалась озвучить хоть один из них.       Например, почему он стал таким? Была ли на то веская причина, или наоборот — слишком глупая и необоснованная? Был ли кто-то до меня, а если и да, то что он делал с предыдущими жертвами? Отпускал под предлогом молчать? Убивал?       Вопросов было предостаточно, но ответы на них я даже и не надеялась вытянуть из парня — убийца не станет рассказывать жертве о своей жизни. Бред полный.       Из раздумий вырывает его резкое, непредвиденное действие — двумя руками Данила вытягивает из-под отвлеченной меня мою единственную защиту от холода пола и его твердости. Больно приземляясь мягкой точкой на совсем не мягкий пол, ахаю, осознавая, что мой матрас благополучно забрали. И перед тем, как Кашин, развернувшись, уходит, я замечаю на его губах издевательскую ухмылку.       Пятьдесят пять.       Этот урод оставил меня сидеть на холодном полу почти без одежды, и его это еще и веселит!       Чертов ублюдок.       Дверь в пустую комнату захлопывается, но вечно отчетливого щелчка крупной и увесистой защелки и шума ключа не слышно, как обычно. Парень решил не закрывать меня, а это значит лишь две вещи — он явно намерен вернуться, и совсем не ждет гостей.       Особенно, если они будут незваными.

***

      — На колени, сука! — снова крик. Хриплый, отчаянный.       Двадцать пять.       Удар. Острый, сильный, пронизывающий до костей.       Двадцать шесть.       Я продолжала лежать.       Он схватил меня за волосы до побеления в пальцах и лишь одним движением заставил подняться, принять столь нужное ему положение и приблизить к своему лицу сидя на коленях, вынуждая выгнуться в спине. Руки были туго связаны и ныли.       Неимоверная злость переполняла до краев, щекотала горло своим острым, ядовитым хвостом и яростно желала лишь одного — чтобы он сдохнул как можно скорее. Его прекрасные глаза-хамелеоны должны медленно вытекать из глазниц, а из перерезанного перочинным ножом горла в районе сонной артерии фонтаном бить алая кровь, пачкая все вокруг.       Как бы безумно это не звучало, но мне хотелось этого.       Но мое желание не могло исполниться по щелчку пальцев. Ведь мы не в сказке, а я вовсе не прекрасная принцесса. Заточение, конечно, присутствовало (вот только не в виде башни), но принца как-то не особо наблюдалось вот уже второй месяц.       Как давно все это началось? Год назад? Месяц, три?       Не помню.       — Ты еще станешь у меня послушной блядью, — ухмыльнулся Данила, оскаливая зубы. — Как миленькая на коленках ползать будешь. Шлюха.       Двадцать семь.       Грубый рывок, удар, тихий стон.       Он рассек мне нижнюю губу. Тонкая струйка крови стремительно скатилась по подбородку вниз, а приятно-болезненное чувство растеклось в недрах грудной клетки.       Хах.       Кажется, я даже понемногу начинала получать удовольствие от всего этого сумасшествия — мазохизм тихо ликовал внутри, вскидывая ручки вверх.       Продолжая крепко сжимать волосы в кулаке, парень поднялся на ноги и резко дернул меня вперед. Не успела нормально сориентироваться но, чтобы совсем не упасть, я уперлась руками в его бедра, приближаясь совсем близко к ширинке штанов.       Козлина, он ведь и хотел именно этого!       — Смотрю, ты очень хочешь поработать своим ротиком для меня, — издевательски протянул Кашин, немного нагибаясь вниз, пытаясь заглянуть в глаза, наполненные страхом. — Тебе прям не терпится, да? Какая умница.       Двадцать восемь.       Подавившись плотной тканью, всячески пытаюсь отпихнуть его от себя, хоть и понимаю, что бесполезно — у него чересчур сильная хватка, с которой не справится обычная хрупкая девушка. Был лишь один выход из ситуации, но и его тут же обрубили на корню:       — Укусишь — останешься без зубов, — прорычал парень, и я гулко сглотнула, расцепляя едва сжатые зубы, не желая, чтобы его предупреждение стало явью.       Очередная звонкая пощечина отдалась тупой болью в нижней части челюсти, и пальцы, умело обхватившие подбородок, усилили боль до невозможности. Он нетерпеливо расстегнул ширинку штанов и надавил на затылок.       Больше не нужно было слов.       Двадцать девять.       Обхватывая напряженный член губами, меня заставили тут же двинуться дальше, заглатывая глубже, не позволяя расслабиться ни на секунду. Данила схватил двумя большими руками меня за голову, убирая мешающие волосы в сторону и толкаясь на встречу. Захлебываясь слюнями, я на мгновение забыла, как дышать через нос и начала задыхаться от недостатка кислорода и подступающего чувства рвоты, но, к моему счастью, именно в этот момент парень рывком вышел, ободряюще похлопывая по щеке, разрешая отдышаться.       — Уебок, — кинула небрежно, вымещая в одно единственное слово всю свою ненависть и отвращение к этому человеку.       А Кашин насмехался. Откровенно издевался, задирая мое лицо вверх, с наслаждением наблюдая за истеричной улыбкой на губах.       Ему так сильно нравилось это.       Тридцать.

***

      После того, как дверь за ним захлопнулась, он совершенно неожиданно пропал спустя сутки. Исчез из квартиры, и, казалось, что и из моей жизни на добрых три дня.       Он хоть и освободил мои руки, но шея все еще была под натиском тяжелой цепи длиною в пару метров. «Надеюсь, ты не настолько тупая, чтобы не найти чего-нибудь в холодильнике», — лишь негромко сказал Данила в тот день прямо на пороге, и, больше не оборачиваясь, ушел прочь.       Не сказать, что я особо грустила из-за его ухода, но и радости тут не было места.       Я уже давно поняла, что совсем нет смысла звать кого-то на помощь — у этого ублюдка были звуконепроницаемые стены, на окнах стояли массивные железные прутья, а дверь вообще выглядела так, словно ее выкрали из какого-то старого бункера и приволокли сюда, прямо на черт знает какой этаж. Парень явно не был глуп — любые пути на побег были перекрыты, и даже простейшей вентиляции в квартире не было. Невозможно было докричаться до кого-либо, и уж тем более, дозвониться. Этот утырок в дребезги разбил мой телефон еще в самый первый день, и ничего, кроме дряхлого старого телевизора в квартире не было.       Кашин прекрасно знал, что я не протяну слишком долго, и поэтому решил немного спустить поводок, позволить моему бледному, исхудавшему телу самостоятельно пройтись по кухне в поисках хоть какой-то еды. Кости так сильно ломило изнутри, что я едва могла двигать ногами, боясь сломаться из-за ослабевшего состояния. Он морил меня голодом, но, к моему удивлению, и в холодильнике не оказалось огромной кучи вкусной еды, на которую так сильно надеялся мой желудок.       Приходилось довольствоваться тем, что было, и надеяться, что всего этого хватит еще на пару дней.       Признаться честно, совсем одной было довольно страшно находиться в квартире, в которой до меня происходило черт пойми что.       Но приходилось терпеть.       Шестьдесят три.       А спустя еще три дня, когда я уже легла на диван, что, благо, находился в пределах моей досягаемости и засопела, в стороне прихожей послышался жуткий грохот и скрежет открывающейся двери. Подрываясь на месте от неожиданности и охватившего ужаса, я не сразу осознаю, что выдаю свое присутствие звоном цепи на шее. Ухватившись пальцами за звенящее железо, дабы хоть немного постараться уменьшить шум, я максимально притихла и вжалась в подлокотник, не сводя взгляда с дверного проема, надеясь на то, что это не какой-то вор-убийца, а всего лишь рыжеволосый парень-психопат, решивший почти спустя неделю заглянуть в собственный дом.       Облегчающий вздох невольно срывается с губ, когда я вижу именно своего мучителя, но всего в одно мгновение заменяется истеричным резким вдохом, из-за которого что-то застревает глубоко в горле и с хрустом обрушивается под ребрами. Сказать ему хоть что-то из всего того, что я готовила и варила в своей голове добрые пару дней сейчас кажется таким сложным и ненужным, что тут же забывается.       Важнейший орган, разгоняющий кровь по артериям и венам будто застыл на мгновенье в растерянности, не понимая, что делать — продолжить свою работу или оставить все, как есть.       Парень, опираясь на стену, держится окровавленными руками за живот и смотрит, не сводя взгляда зеленых глаз до тех пор, пока его лишенное сил тело безвольно не падает, глухо ударяясь о деревянное покрытие пола.       Шестьдесят четыре.       Повисла тишина.       А я совершенно не знаю, что мне стоит сделать — подорваться с места и попытаться помочь ему или оставить умирать, но обрести надежду на спасение. Спасение, которое уже давно потерялось в этом Богом забытом доме где-то под стареньким матрасом между разломанных досок. Сколько девушек до меня побывало на ней? Сколько блядей билось в оргазме, раздирая его нежную кожу на спине своими ногтями? Сколько из них не покинуло пределы этого дома?       Понятия не имею — нет, просто неважно.       Тишина продолжает нагнетать, усугубляя ситуацию и поворачивая мысли совсем не в то русло.       Кашин хрипит, задыхается, пытаясь вобрать хоть частицу воздуха в легкие, и что-то сдавленно выдыхает, но не может сказать и слова. Взгляд темно-зеленых глаз все еще прикован к моему лицу, и сейчас в них читается лишь одно — самая настоящая мольба о помощи. Тот самый человек, что еще пару дней назад мог жестоко избить и изнасиловать меня за любую оплошность, теперь лежит на полу, истекая кровью, и без слов просит помочь.       А должна ли я?..       Черт.       Шестьдесят пять.       Он затих. Стонов боли больше не слышно, а внимательных покрасневших зрачков нет — их скрыло тяжелое веко.       Я перестала слышать его гулко бьющееся сердце.       И мне стало страшно —       мое тоже утихло.       Шестьдесят шесть.