Кусай мои губы, считай до ста

      Шестьдесят семь.       Дыхание не восстанавливалось.       Ни его, ни мое.       Казалось, это последнее, что я еще когда-либо увижу собственными глазами. Но нет. Стон боли, оглушивший в тишине последние остатки разума, подбивает подорваться и, вопреки страху и ненависти, упасть рядом с ним на колени, что-то неосознанно шептать и пытаться привести в чувство.       Изрядно выпачканная липкой кровью футболка марает руки и сердце, окрашивая все в бордовый, который отчетливо отпечатывается в памяти. Вывихнутая лодыжка и пару ножевых на теле. И как он вообще дошел до дома? Ненормальный.       — Д-дань?       Голос будто не мой. Совершенно другой, особенный, он доносится из глубины груди, искажается, меняясь до неузнаваемости.       Перетертые железом кисти трясутся, неконтролируемо тянутся к ранам и пытаются хоть как-то закрыть их, предотвратить кровотечение, но ничего не получается. Взгляд голубых глаз сжирает изнутри своей беспомощностью и Кашин даже, кажется, задает немой вопрос, расплывшийся на бледнеющих губах.       Я не знаю, почему. Правда не знаю. Мне просто страшно. И больно оттого, что больно сейчас и ему тоже.       Шестьдесят восемь.       Черт.       Что… что же стоит делать? Найти ключ и навсегда покончить со всем этим, оставив его умирать и лишь сохранив в памяти ужасные дни, проведенные в этом доме?       Или, что еще хуже, спасти своего мучителя и обречь себя на извечные страдания, приносимые психически нездоровым человеком?       Нет. Нет-нет-нет. Невозможно найти нужное решение — копаться глубоко в себе и своих чувствах бессмысленно, все лежит на очевидной поверхности. Тем более, если больны оба.       — Сейчас, Дань, сейчас, — успокаивающий шепот не помогает даже мне самой, сводя здравый рассудок к минимуму.       Бинты. Плевать на лекарство — я даже, мать его, понятия не имею, осталось ли там хоть что-то после того, как я обрабатывала собственные раны, не задумываясь о здоровье парня и о том, каким он может вернуться обратно домой. Перевязанные до незаживших, перетертых ран от железа запястья болезненно ноют, причиняя дискомфорт. На пошатывающихся ногах, едва ли не бегом дойдя до ближайшего кухонного шкафчика (и почему вообще он хранит это именно здесь?!), я дергаюсь от неожиданности, не сразу замечая, что цепь со звоном натягивается, утягивая назад, но не мешая закончить начатое. Принесенного мной бинта не хватает, поэтому в дело идет все, что только находится под рукой — его собственная футболка, какая-то тряпка, оторванный кусок от покрывала, за которое, вскоре, я просто уверена, меня закопают заживо. Но не сейчас. Не пока он смиренно терпит торопливые касания почти онемевших рук, что скорее стараются облегчить страдания, хоть и не свои. Пока не стало слишком поздно.       Ведь я даже не знаю, как долго он в таком состоянии, кто сделал подобное и за что парень поплатился кровью. Даня никогда не расскажет. Он редко что-то рассказывает или спрашивает, и никогда не зовет меня по имени, хоть и знает его — видел паспорт, что всегда был со мной. И это неудивительно — я пленница, а не собеседница в романтическом кафе, с которой можно обсудить любую интересующую тему и излить душу. Он пытался. Он правда пытался, но не мог позволить себе открыться хоть кому-то, и, уж тем более, незнакомому человеку. Я слышала почти все его разговоры с его «друзьями», сидя в углу комнаты с заклеенным ртом и не имея возможности пискнуть, и скажу лишь одно — Данила никому не доверяет искренность внутри себя. Именно через них я и узнала его фамилию, хоть по сей день и не знаю, настоящая ли она, но это полные мелочи. Мелочи по сравнению с тем, что происходит в его голове; каким он становится, стоит только биполярному расстройству взять вверх над разумом, когда мы остаемся наедине.       Пальцы Кашина в такие моменты всегда были окровавлены, костяшки разбиты о стену рядом, а тонкие, подрагивающие губы чуть приоткрыты. Выравнивать сбитое дыхание получалось с нескрываемым усилием — всего пару минут назад он кричал, бесился, раскидывал различные предметы, старательно желая уничтожить все, что попадет под руку.       Неисправим.       Никогда и никто не исправит его.       Проходит минут пятнадцать, прежде чем он, сдержанно застонав, вцепляясь пальцами в грязный, испачканный ковер рядом, пытается подняться. И тут же падает обратно, зажмурившись от боли.       — Тебе лучше не вставать… пока что.       Шестьдесят девять.       Кашин ничего не отвечает, незамысловато хмыкает и отворачивается, поглощенный стыдом и ненавистью ко мне, написанной прямо на лице. Данила все прекрасно знает и понимает — я могу уйти в любой момент, найдя ключ в кармане его брюк, бросить его одного здесь, и это будет самым верным выходом в данной ситуации.       Но не для меня. Ведь я сейчас сама же оправдываю его во всем содеянном, потому что понимаю — все уже идет не так. Мысли о том, что после всего происходящего я все же хоть немного заполучу его покровительство, не сулят ничего адекватного. Завлекают к себе, как кукловод завлекает ближе к себе подчиненных, дергая пальцами за тонкие ниточки, вшитые глубоко в кожу.       А у Кашина большие и ловкие пальцы. Кашин безупречно обходится с любой вещью, находящейся в его руках, будь то обычный нож, сигареты или мое тело. Превосходный кукловод.       Донести его тихо лежащее тело до кровати — безумие для конченых извращенцев. Чего-чего, но поднять я его точно не смогу, даже если захочу всем сердцем. Помогать подняться тоже нет смысла, уж пусть лучше он останется здесь и восстановит хоть какие-то силы, утраченные вместе с обильной потерей крови, чем потеряет ее еще больше и пострадает сильнее.       Лишь через пару дней он начинает идти на поправку. Искренняя радость проявляется неосознанно, чего не замечаю сама же, увлеченная здоровьем и ухаживанием за своим мучителем. Еды мало, нам едва хватает на двоих, даже не смотря на то, что во время прихода парень оставил пакет с продуктами у двери, до которого мне приходилось тянуться, жертвуя собственной шеей и пытаясь дотянуться несчастной отломанной от стула ножкой, что, благо, была длиннее, чем обычно.       Семьдесят три.       Я прекрасно понимаю, на что обрекаю себя, оставаясь здесь, выхаживая Данилу и помогая хоть чем-то. Понимаю, и ничего не могу поделать. У меня больше никого нет, мне совсем некуда идти и не к чему стремиться. Все то, что было построено моим трудом и нервами, все то, на что был потрачен далеко не один год, сейчас лежит на запылившимся чердаке в куче забытых вещей. Более-менее сносная работа, единственная мать, хорошие отношения с которой только недавно начинали полноценно налаживаться, и даже долгожданная квартира на окраине — он легким движением оборвал связь со всем тем, что когда-то было мне ценно. На данный момент — это совершенно не важно, ведь, черт его дери, я даже не знаю, ищет ли меня хоть кто-то, да и сможет ли вообще найти.       А все эти унижения и насилие, будучи не только физическими, укорачивают звенящую цепь ошейника между нами, чем он пользуется, не брезгуя.       Давай же, не жалей меня.       Избивай до потери сознания, души, пока не увидишь чистый белок закатившихся глаз, продолжай тушить свои блядские сигареты о мои тонкие руки совсем рядом с теми ранами, что еще не успели зажить, издевайся, оставляй синяки и кровоподтеки от острого лезвия ножа, но только не останавливайся. Доведи до суицида, если сможешь. Прошу тебя.       Я уже привыкла.       Семьдесят четыре.       Говорят, что для полноценной выработки привычки человеку требуется около сорока дней. Я переступила порог. Отправилась на четвертый круг личного ада — сопереживание человеку, держащему меня в заложниках. Не маньяку, конченому психу, захватчику или просто поехавшему на голову, нет, — именно человеку.       Даня такой же, как и я, такой же, как и мы все. Вот только… что побудило его стать таким? Что в жизни этого веснушчатого рыжеволосого парня пошло наперекосяк, развернув длинную дорогу пути в совершенно другую, не свойственную остальным, сторону? Что, или, может, кто повлиял на все это, я никогда не узнаю. Не раскрою рот и не заговорю первой, пока Кашин не позволит.       А ведь без помощи профессиональных медиков я, казалось бы, и не дожила до сегодняшнего дня в любом случае, но что-то определенно пошло по пизде — так проходит еще чуть меньше месяца. Тазобедренная кость и ребра болят чаще, чем положено — я все еще не уверена насчет всех переломов, но один выявила, и сейчас стараюсь минимально задействовать этой частью тела. Говорить парню об этом бесполезно, ведь он только рассмеется в лицо, причиняя новые увечья.       А еще я понятия не имею, где Данила берет деньги на все то, что каждый раз приносит в дом. И куда выносит остальное. Еда появлялась в не особо больших количествах — ее было точно не больше, чем пакетиков с травой, припрятанных в правом дальнем углу шкафчика на кухне.       В первые дни после того, как Кашин поднялся на ноги, он все же сходил в аптеку, закупив хоть чего-то необходимого, и стал откармливать меня. Голодание не пошло на пользу — от очередной порции рвотный рефлекс явно намеревался сработать с минуты на минуту, а попытки Дани не были чем-то действенным хотя бы потому, что делалось это неискреннее, а только для того, чтобы я окончательно не сдохла в углу комнаты.       Восемьдесят.       Заботой даже не пахло. Пахло гниющими трупами, что Данила ленился выносить за порог дома — я вполне могла оказаться среди них еще пару дней назад. И лежать там было бы куда приятнее, чем на потрепанном матрасе.       Он кормил собаку костями, что когда-то были во мне. Выкидывал ей самые сочные органы, оставляя себе любимые хрустящие хрящи, ободранные собственноручно.       Вот только…       Собаки у него не было. И трупов тоже.       Был лишь он сам, сидящий напротив меня, тихо наблюдающий за сном. Но и я не спала — притворялась, что было сил, чувствуя всем нутром его присутствие. До жути дискомфортное и пугающее последний непогасший огонек в душе, что дрожал, желая исчезнуть.       — Только я снюсь тебе, не так ли? Не отнекивайся, милая, — хмыкает парень, растягивая тонкие губы, словно ведет диалог не сам с собой, а я подмечаю то, что он прав в очередной раз, — я постоянно слышу, как ты просыпаешься среди ночи и тихо плачешь в углу, стараясь не разбудить меня.       Да, ведь я знаю, что будет, если подобное все же произойдет.       — До сих пор понять не могу, почему ты решила пойти именно той дорогой домой, через пустырь. Совсем одна, и даже от помощи того доходяги отказалась, — голос тихий, спокойный, наводящий еще больший ужас. Воспоминания о том проклятом дне бьют гаечным ключом, не позволяя переключиться на что-нибудь другое, — и я был совершенно один, ждал чего-то, проходя очередной круг. Ты была такая милая среди опавших прошлогодних листьев и грязи, поскальзывалась на подтаявшем льду, и так старательно пыталась не упасть, что я сразу понял, зачем проторчал на ебучем пустыре два с лишним часа.       Даня со столь неописуемым увлечением рассказывает это, что становится не по себе. Сигаретный дым клубится рядом, раздражая слизистую носа. Кашин прекрасно знает, как мне плохо от этого запаха, и именно поэтому сразу же закуривает вторую, толком не успев затушить первую. А после осторожно откидывает упавшую на мое лицо прядь волос прокуренными пальцами. Касаясь кожи, чуть задерживается на месте, совсем немного, но достаточно для того, чтобы губы чуть дрогнули от неприязни.       — Когда я увидел тебя, то тут же понял, что ты станешь моей, — улыбка растекается по алым тонким губам — не нужно видеть, чтобы знать, что это происходит, ведь интонация говорит все за себя. Он медленно выдыхает в мою сторону, одергивая ладонь. — А потом ты так красиво лежала в тех листьях, что, признаюсь, я залюбовался. Капли твоей крови… смешались с ними. Никогда не забуду этот день. Надеюсь, ты тоже.       Восемьдесят один.       Лишь сейчас я действительно ловлю себя на мысли о том, что жалею Данилу. Он не виноват в том, что стал таким. Что-то долгое время надламывалось у парня изнутри, а после сломалось под натиском чужих слов и эмоций. Оно сломало его самого и разрушило до основания головного мозга, проходя по каждой косточке позвонка, пересчитывая их, выбирая, какой следующий будет оторванным.       А я так и не могу понять, почему жалость к нему закралась глубоко в сердце и поселилась там, словно в уютном доме.       — Да ладно тебе, — насмешливым тоном тянет Кашин, кажется, поправляя челку и затушивая сигарету, — не притворяйся, что спишь — ты знаешь, чем это чревато.       Знаю, ведь ты не терпишь лжи.       Чуть приоткрываю веки и тут же натыкаюсь на нахальную, довольную рожу рыжеволосого, сидящего напротив и сверху вниз смотрящего прямо в глаза, пропитанные… страхом? К удивлению, но нет. До тех пор, пока вновь не замечаю этот взгляд. Поглощающий, требующий чего-то большего, вынуждающий повиноваться.       Что-что, но его я не спутаю ни с одним другим.       Все становится на свои места, и теперь отлично ясно, почему он здесь.       Кашин резким движением переворачивает меня на спину, перебираясь на матрас, и нависает сверху, усаживаясь на бедра.       — Нет, — бесслезно всхлипываю, морщась, и дергаюсь, пытаясь привыкнуть к весу его тела, и он пользуется моментом, перехватывая мои руки и удерживая их над головой. — П-пожалуйста… Не надо.       В словах нет смысла — я прекрасно знаю, чего он хочет. Все его тело кричит об этом израненным зверем, в то время как мое — рвет и мечется из угла в угол, надеясь на лучшее. Но уже давно нужно было понять, что иллюзии, которые отчаявшийся мозг выстраивает себе на протяжении долгого времени, продолжают оставаться иллюзиями, и реальностью там совсем не пахнет.       Во сне невозможно чувствовать запахи, ведь так?..       Черт.       Восемьдесят два.       Как я вообще могла поверить в то, что он больше не станет пользоваться моим телом?       Всего пару слов и неделя игнорирования сделали свое дело на отлично — он добился именно того, чего хотел. Я снова боюсь его. Снова трясусь в приступе паники только от одного такого взгляда и в этот раз даже сильнее, чем в предыдущий.       — Я не хочу… Прошу тебя, — пытаюсь вырваться, начиная извиваться под ним, словно уж на горящем костре. Нависая сверху, как хищник над трясущейся под ним жертвой, Данила впивается короткими, неровными ногтями в запястье, царапая и до того разодранную кожу. Всего в мгновение он перетягивает руки собственным ремнем, окончательно совмещая их и смотрит на меня, резко обхватывает подбородок, надавливая на челюсть, затыкая рот. Мое колено врезается в его спину скорее случайно, нежели нарочно, но даже так это не может помочь — усугубляет ситуацию, напряженную до предела.       До предела его самоконтроля и нервов.       — Сука, — шипит со злобой, сжимая пальцы, — лучше не испытывай меня.       Скользит к горлу, надавливая, с огромной силой желая оставить на нем красные следы, но по непонятной причине сдерживает порыв садизма.       Однако не мой сформировавшийся мазохизм, в выработке которого был виноват только сам Кашин.       — Всего одно движение моей руки — и ты уже медленно холодеющее тело. Понимаешь?       Неосознанно киваю, сглатывая мешающий ком в глотке и начинающий бить кашель, который удается подавить куда тяжелее.       — Хорошо. Поэтому просто будь послушной девочкой и не сопротивляйся, — ерзает на моих бедрах, двигаясь чуть ниже и звонко шлепает по левому боку, без слов давая понять, что нужно выгнуться и предоставить ему доступ к спине. — Тебе ведь не привыкать.       Словно в полубреду, голос Дани стихает, растворяется в моем мутнеющем разуме и сводит с ума своей жестокостью и желанием повиноваться.       Кашин не церемонится — тут же пытается стянуть лифчик, заводя руки мне за спину, и это оказывается намного сложнее, чем он, видимо, предполагал. Застежка не поддается под дрожащие мелкой дрожью пальцы, и он снова психует, дышит тяжелее, бегая обезумевшим взглядом по столь желанному телу, пока в один прекрасный момент все же не стягивает ставшую ненужной ткань к перетянутым ремнем рукам. До синяков сжимает грудь большими ладонями, мнет ее, как ему вздумается, крутит соски и медленно начинает двигать тазом — Данила не в силах скрывать нарастающее возбуждение от такого будоражащего его взгляду зрелища.       Из груди вновь вырывается негромкий вскрик, смешанный со стоном от болезненно ноющих частей тела, что парень терзал, не желая останавливаться. Шиплю, искусывая припухшие губы, и пытаюсь двинуться, хоть как-то вылезти из-под него, руками желая спихнуть его с себя в сторону, но попросту не дотягиваюсь — Кашин предусмотрительно уселся дальше, вне моей досягаемости.       — Да успокойся ты уже, блять! Заебала, ей богу, — рыкает парень, опрокидывая мое приподнявшееся тело и бьет по бедрам, пытаясь остудить мой пыл, и заново двигает ближе к себе, но на этот раз упираясь пахом прямо в промежность.       Не позволяя одуматься и отойти от жгучих ударов, наваливается сверху всем тяжелым телом, крепкой хваткой удерживая мои кисти, вновь вдавливая их в пол над головой.       И когда он прижимается ко мне, — разгоряченный и возбужденный — впиваясь своими губами в мои губы, до меня не сразу доходит осознание происходящего.       Восемьдесят три.       Хоть и грубо, настойчиво и глубоко, но, черт его дери, впервые за все это время. Привыкшая к любым его выходкам, распахиваю глаза от неожиданности, но, только увидев прикрытые веки парня и чуть нахмуренные брови, тут же, будто под гипнозом, медленно закрываю их обратно.       Кашин неосознанно ослабляет хватку на руках, но вырвать не позволяет, реагируя на любое движение чрезвычайно остро. Теряюсь в ощущениях и эмоциях, совершенно не понимая, как реагировать на подобный резкий выброс «нежности» с его стороны, но все же стараюсь не отставать и тоже угодить хоть чем-то, не переходя грани дозволенного. Выгибаюсь, застонав в неразорванный поцелуй.       Данила явно увлекается, укладывая тяжелую ладонь на тонкое горло, сжимая, и, кажется, прокусывает нижнюю губу — отчетливый привкус металла чувствуется на языке.       Отрывается, облизываясь, обнажая хищный, издевательский оскал на губах, и тихо мурлычет бархатным голосом, с укусами припадая к шее:       — Какая умница, — слышит болезненное шипение с моей стороны, проводя языком по очередной уже готовой отметине. — Давно бы так.       Он никогда не целовал и уж тем более не вылизывал шею, как последняя собачонка, коей должна быть лишь я.       Он определенно слетел с катушек окончательно. А я определенно обязана догнать его в этой неравной схватке.       Свободной рукой рыжеволосый приспускает штаны вместе с трусами к коленям, стягивает с меня последнюю вещь и утыкается возбужденным органом меж бедер, вынуждая вздрогнуть и чуть сжать ноги, прижимая их к его бедрам.       Продолжаю смотреть в зеленые глаза, смотрящие в ответ, переполненные несвойственным раскаянием, понимая, что не выдерживаю сама, внутреннее пересиливая желание коснуться веснушчатых щек ладонями и пройтись пальцами по родинкам, губам, векам, волосам — чему, мать его, угодно, лишь бы утолить непонятливое чувство жалости к человеку, что никоим образом не достоин подобного.       Чего я точно не могла объяснить, так это того, почему яростное рвение прижать Даню к груди, нашептывая сладкие сказки о лучшей жизни, успокаивающе поглаживая его по взъерошенным рыжим волосам разлилось под гниющей плотью, впитываясь, словно случайно пролитое красное полусладкое на белоснежные простыни.       Попросту невозможно влюбиться в такого человека, как он. Не-ре-аль-но.       Это никак не глупая влюбленность или симпатия, нет, это напрочь что-то другое. Что-то такое, что полноценно не распробовал еще ни один из нас.       Это не любовь, ни в коем случае. О ней и речи идти не может.       Восемьдесят четыре.       Дергаю руками интуитивно, желая приблизиться, почувствовать мягкость недоступной кожи, оставаясь в собственных мыслях, отстраненных от чудовищной реальности. На миг и Кашин кажется потерянным, отреченным от всего, поэтому и выпускает из расслабившихся ладоней мои, давая растворимую надежду на неизвестно что. И тут же умерщвляет ее на корню, за мгновенье приходя в чувство и вновь перехватывая кисти. Наклоняется чуть ниже, одним лишь взглядом разъедая дыру в голове.       — Даже не думай, — шипит Данила, и я вижу, как нервно дернулась его нижняя губа.       Тихий вздох, с горечью заполняющий легкие.       Было очевидно только одно — Даня не был первым, но намеревался остаться последним.       Все обрывается в неестественных конвульсиях, когда он входит резко, без какой-либо подготовки, не позволяет свыкнуться и тут же заполняет полностью, едва ли не мурча от удовольствия, доставленного моим вполне ожиданым вскриком.       Жгучая боль от тяжелой ладони распространилась по бедру, приказ понят вполне ясно, а именно расслабиться, иначе станет еще больнее. Пересиливая жажду сделать ему только хуже, шумно выдыхаю, отворачиваясь, не имея желания наблюдать за всем этим снова.       — Нет, милая, ты будешь смотреть только на меня. И не смей отворачивать свое прекрасное личико, — замедляя темп, рвано выдыхает Кашин.       А я лишь молчу. Кусаю губы, чувствуя наворачивающиеся на глаза слезы — внутри все горит, и совсем не от приятных ощущений. Ни о каком наслаждении и речи не идет, потому что хоть что-то почувствовать истерзанным телом крайне тяжко, особенно с учетом того, что делает он все это лишь для собственной выгоды и удовольствия, о мне, понятное дело, совсем никак не заботясь. На что-то другое я и вовсе никогда не рассчитывала.       Все доходит до того, что ему уже не приходится удерживать меня на месте и прерывать попытки вырваться — стыдливо сдалась, фокусируя замыленный взгляд на лице парня, цепляясь пальцами за его черную футболку, которую он так и не удосужился снять. Даня снова чуть наклоняется, наматывает цепь от ошейника на руку и дергает на себя, впиваясь в губы, удерживая мою голову на весу. Шея ноет, воздух комом застревает в перетянутом месте, но его это совсем не волнует — грязно изучает языком рот, кусается, двигается быстрее, глухо постанывая. Боль разная во всех частях тела: колющая, режущая, тянущая, неясная… И вся она сливается в одну огромную, хватающую за сердце, кружащую мутнеющий рассудок все яснее и яснее.       На мгновенье, всего на мгновенье в голове проносится мысль о том, что сознание безотлагательно отключится именно сейчас. Рвет его, как скомканный, вымоченный кусок ненужной бумаги, медленно отрывая по клочку, словно сладость, и смеется, смеется… издевается, получая садистское удовлетворение.       Рывком опрокидывает обратно на матрас, но цепь не отпускает, прикладывая ладонь к утонченной части тела, ногтями оставляя следы на открытых участках кожи. Даже до того простое движение хоть немного снимает тягучую боль от постоянного ношения столь увесистого железного предмета на шее, но острый кашель не отпускает.       Кашин трахает, — нет — буквально вдалбливает несчастное тело в пол, постанывает и тихо рычит на особо глубоких фрикциях, сильнее впиваясь пальцами в кожу бедер. Он близок к пику. Понятия не имею, сколько прошло времени, но в какой-то момент из меня даже вырывается что-то вроде стона, оборвавшего очередной вскрик — кажется, парень умудряется задеть более чувствительную точку. Мимолетное удивление, проскочившее на его лице, не остается незамеченным. Но и оно тут же улетучивается, сменяясь злостной ухмылкой на тонких губах, что вновь впиваются в мои. Смиренно терплю, желая, по крайней мере, всего двух вещей: объяснения происходящего ранее и конца всего этого. Когда он, не сдержавшись, застонет в шею сквозь стиснутые зубы, делая последние пару толчков, и на бледный живот упадут все еще теплые капли. Едва слышно заскулю, закусывая губу.       Дыхание тяжелое до глубины души, выровнять его крайне сложно, ведь навалившееся сверху двухметровое тело никак не позволяет груди полноценно вдохнуть.       Данила быстро оклемается от подступившего оргазма, стянет с моих рук ремень, подберет собственную одежду и молча уйдет по направлению в ванную, оставив меня одну в шумящей тишине.       Пустым взглядом осматривая белый потолок, осознание придет далеко не сразу: собравшиеся в змеиный клубок мысли шипят друг на друга, оскаливая клыки, брызжа ядом на идеально чистое зеркальное отражение.       После подобного обычно ничего не происходило. Я продолжала лежать, тихо всхлипывая в вспотевшие ладошки, не привлекая внимание парня, боясь выбесить его этим.       И сегодня не было исключением.       Восемьдесят пять.

***

      — Улыбнись для меня, — тихо и даже как-то по-доброму просит Даня, приподнимая уголки потрескавшихся губ. Взгляд уставший, убитый изнутри. Мешки под глазами большие, сердце болит. На конопатом лице выступили маленькие крапинки пота — Кашин что-то упорно делал, прежде чем пришел ко мне и нагло уселся рядом. Иногда мне даже казалось, что у него раздвоение личности, не иначе. Но нет.       Он всего лишь псих.       Я…       — Ну же, — вновь просит он все с тем же энтузиазмом.       Хватит… Пожалуйста, оставь меня.       Он будто царапает на моем лице улыбку тонкой иглой, вырисовывая ту, что понравилась ему больше всего.       И это работает, как никогда прежде.       Сорок.

***

      Последующие два дня прошли крайне странно и в новинку: Даня не говорил мне ни слова и заходил только для того, чтобы оставить еду, с мрачным видом уходя обратно. Моя комната выходила прямиком в зал, соединенный с кухней, преграждаемая темной, плотной на вид и ощупь дверью, а из-за того, что конец цепи был приколочен недалеко от нее, иной раз у меня бывал шанс подслушать хоть какой-то разговор, если бы не одно огромное «но» — громкой речи не слышно, а тихое бормотание звучит едва ли громче приглушенного шарканья ног, но вот всплески ярости Кашина иногда бывали до омерзения громки хотя бы потому, что спускал пар он исключительно на мне. Всегда, если к нему должны были пожаловать гости, мой рот грубо затыкался какой-нибудь тряпкой, а ноги перетягивались веревкой в районе щиколоток и бедер. Радовало то, что с какой скоростью они обычно приходили, с той же и были мягко выставлены обратно за дверь.       Но не сегодня. Сегодня третий день, как Кашин хмурен и серьезен, а в квартире, где воцарилась непривычная тишина, нас только двое. Даже дверь он оставил чуть приоткрытой, благодаря чему я могла слышать доносившийся шум голосов от стоящего неподалеку телевизора и хоть как-то скрашивать бессвязный поток мыслей в голове. Мыслей, что в очередной раз были обращены только на рыжеволосого парня с неуравновешенной психикой, пытающимся молчанием отчаянно вдолбить мне что-то. Именно то, до чего не могу дойти самостоятельно.       Девяносто.       Большие, крепкие руки Дани, кажется, наталкивают на нужное русло, с течения которого я сама же сбиваюсь, не осознавая.       Уже на протяжении пары часов стоит пугающая тишина, а сам парень не подает никаких признаков жизни. Желудок жалобно урчит, но того, что он так жаждет, нет — вероятно, Данила заснул в собственной небольшой комнате, или, как обычно, на диване в зале, но соответствующего сопения совсем не слышно. К моему сожалению, Кашин вряд ли помер, ведь такого как он невозможно прикончить чересчур простым способом, для этого, как минимум, понадобится ружье, с которым опытные охотники обычно ходят на медведя.       — Д-Данила?.. — тихо, боясь потревожить лишний раз, я все-таки зову его, двигаясь ближе к проему двери. Высунуться и разглядеть что-нибудь вряд ли получится — последний раз он укоротил цепь на еще три звенья. Понятия не имею, по какому поводу, но, видимо, это было необходимо. Полной глупостью было бы делать это для собственной безопасности.       Я бы все равно ничего не сделала. Даже если бы прямо сейчас рядом упал огромный метеорит, осталась бы спокойно сидеть на месте, ничего не предпринимая.       Девяносто один.       И с каких пор я стала такой… равнодушной? Если подобное отношение к жизни вообще можно так назвать, разумеется.       — Эй? — все еще тишина.       Я быстро смерилась, усмирив любопытство и оставив попытки узнать, что случилось, мысленно сославшись на то, что он все же просто уснул. Усевшись обратно на потрепанный временем и Даней матрас, откидываюсь под режущий уши звон металла, ощущая обнаженной спиной весь холод стены. Прикрываю уставшие глаза, едва не засыпая тут же — время, кажется, около десяти вечера, не знаю точно — единственные часы висят в зале. Я прекрасно слышу, как они медленно отсчитывают оставшиеся нам минуты, словно кукушка, отсчитывающая время до моей (или собственной) смерти.       Как же я определила его? Все очень просто. Достаточно всего прислушаться к шуму телевизора за стеной, когда он оставляет дверь приоткрытой и выловить нужный момент — когда на одном из каналов начинается передача, в лучшие времена ненавидимая мной всем сердцем. Но до одури любимая Данилой. Начинается она примерно часов в девять вечера, не раньше, как сейчас помню.       Помню и то, как быстро признала его авторитет и власть над собой, искренне надеясь на то, что это хоть немного смягчит последующие действия. И такое поведение, на удивление, оказалось верным. Иногда, в какие-то определенные моменты он относился ко мне вполне неплохо, приносил еду получше, разговаривал, рассказывая какие-то странные, пугающие истории, на удивление легко мешая их со своим своеобразным юмором.       В такие мгновения Кашин казался обычным, нормальным человеком с собственной нелегкой жизнью, о которой умалчивал годами. Или попросту хотел казаться таковым, сбивая с толку в конец запутавшийся мозг, в котором даже сны стали редкостным явлением, но все же мне иногда снилось, что будь у меня топор, я бы ему голову отрубила. Причем с ненормальным удовольствием.       Первое время я постоянно думала о побеге — это буквально не вылетало из моей головы. Хотелось искренне верить, что родители ждали, друзья верили, а полицейские действительно искали. Но Даня, словно читая неразборчивые мысли, постоянно твердил, что удрать живой мне точно не удастся — если бы это все же вышло, зарезал бы собственноручно, не моргнув. Даже не глянув, вывез бы труп молодой хрупкой девушки в лес, прикопав под какой-нибудь лысой елью.       Единственное, чего я действительно не помнила и никак не могла понять, так это то, в какой момент в меня вселился страх, что он исчезнет. Я стала бояться, что Данила попросту уйдет, не вернувшись, или случится то, после чего он вряд ли встанет на ноги и вновь распахнет дверь моей комнаты, оставшись лежать в луже крови на земле. И это почти произошло. Если бы я сама не помогла ему… не знаю, что было бы прямо сейчас. Скорее всего, шею бы перетянула тугая, острая веревка, а в кожу желудка впились неровные лезвия, располосовывая все органы, как тушку выпотрошенного животного.       Откуда мне было знать, что чтобы спасти тонущего, недостаточно протянутой руки? Всего-то нужно было, чтобы в ответ он подал свою.       Девяносто два.       Но ими Кашин умел лишь творить. Творить кровавые подтеки по телу, размазывая их в бессмысленном танце пальцев и ножа. Разрушая мелкие сосуды, вырисовывал алые и багровые узоры совсем рядом с желтыми, уже успевающими затягиваться и скрываться из виду внимательных зеленых глаз.       Поток несуразных мыслей прерывает ощущение горячих ладоней, что ловко, но медленно шарят по запястьям, оглаживая их с принужденной мягкостью. Не сразу замечаю, как тихо он подбирается столь близко и садится напротив, касаясь осторожно, наблюдая внимательно. Дергаюсь от неожиданности, выдергивая кисть из его хватки, нарушая тишину звоном железа.       — Я думал, что ты спишь, — негромко произносит Данила и хмурится, недовольный моей реакцией.       — Я т-тоже так думала, — отвечаю, чуть запнувшись.       Сейчас он на удивление спокоен, как никогда, но на лице мелькают толики странного напряжения. Парень сводит светлые брови, чуть опускает уголки губ и скользит взглядом по всему телу.       Нет. Пожалуйста. Только не это. Только не снова.       Неужели ты?..       Кашин молча приближается, вынуждая вжаться в стену, но уже не с той опаской, свойственной мне впервой. Он усаживается на колени прямо на матрас, протягивает татуированную руку вперед, обхватывая сцепленные вместе кисти, и что-то делает с маленькой ямкой замочка. Удивленно смотрю, надеясь на что-то лучшее, хоть и сама понятия не имею, на что именно.       Ты хочешь перенести меня в другое место? Или, может, вообще в свою комнату?       Что за бред, боже.       Нет. Конечно же, нет. Сейчас заткнешь рот тряпкой, наденешь мешок на голову, и вывезешь в лес, да?       Ведь так? Просто скажи мне это, умоляю тебя. Просто ответь.       Девяносто три.       Правая рука свободна. Железо падает совсем близко с бедром. Тоже происходит и со второй рукой. Тишина душит, сводит с ума, а Даня продолжает молчать, из-за чего становится еще больше не по себе.       Что же ты задумал?       Тянется к тяжелому ошейнику. Большие, огрубевшие пальцы подрагивают в неясном приступе. Взгляд до одури красивых глаз пустой, впервой потухший, наблюдающий за действиями, ни разу не поднимающийся к моему лицу. А я сижу, глупо уставившись на него — никак не могу понять, какого черта происходит прямо сейчас, чувствуя всем нутром, что что-то здесь явно идет совсем не так.       Точно не так, как я придумывала в своих потаенных мечтах и фантазиях, расписывая всевозможные последствия в ярчайших красках. Там было все: смерть от удушья, ножевого ранения, жесточайшего насилия или простой простуды. Но даже в такие моменты раздумья о подобном не были так страшны, как его простые действия сейчас.       Мне страшно.       Боже, мне никогда еще не было так страшно.       Сердце колотится, замедляя удары, пока мозг отчаянно пытается переварить полученную информацию и наконец собрать всю картину воедино.       Что-то упорно мешает. Всего один недостающий пазл, затерявшийся под кроватью в его комнате.       — Дань, что происходит? — говорю нерешительно, жму руки к груди, аккуратно растирая перетертые кисти, смотрю с явно читающимся испугом и непониманием.       А Данила продолжает смотреть мертвыми зелеными глазами куда-то вбок от меня, сжимая пальцами металлические звенья.       Он поднимает взгляд, смотрит всего пару секунд, с неприятным ушам звоном кидает цепи на матрас и встает на ноги, делая пару шагов к двери.       — Я уже вызвал полицию и скорую, тебе помогут. Дверь открыта, если что. — парень отворачивается, уставившись в дверной проем и затихнув всего на мгновенье. — Будешь уходить, накинешь мою куртку… на улице холодно.       — Ч-что? Почему?..       — Неважно, — едва ли не рычит Данила, разозленный моими «глупыми» вопросами. — Разговор окончен. Уходи.       Он еще пару секунд стоит, не поднимая головы и взгляда, и молча уходит, бесшумно ступая по паркету, вынуждая продолжать пялиться на его широкую спину. Кашин скрывается, кажется, в ванной, с соответствующим щелчком закрывая ее на щеколду.       Причина… В этом должна быть логичная причина, сукин ты сын!       — Подожди! — неожиданно для самой себя же срываюсь с места, кидаясь к двери, как ребенок, испугавшийся темноты в маленькой комнате. Из щели несуществующего шкафа уже тянется обмершая, неровная рука, длинными пальцами с отвратительными ногтями шкрябая дверцу.        Предчувствие. Это до одури странное предчувствие, разрывающее остатки легких.       Девяносто четыре.       Трясет. Меня откровенно трясет. До болезненно ноющих костей. До тошнотворного стука сердца под ребрами.       — Даня! — кулак врезается в деревянную поверхность.       Снова.       И снова.       Он не извиняется и не просит прощения за все содеянное. Только не словами, ни в коем случае.       И все из-за меня. Из-за того, что я помогла ему в тот момент?       Неужели та помощь, о которой он просил лишь одним взглядом, истекая кровью, была совсем иной?       Девяносто пять.       Неужели он пытался попросить меня поступить иначе?       Я… я не понимаю…       — Открой! Даня, Дань, пожалуйста!       Совсем не понимаю, о чем прошу, в то время как руки не желают останавливаться, стуча активнее. Пересиливаю ужасную боль, не задумываясь о их состоянии. Прекращение хоть каких-то действий — смерть.       И его, и моя.       — Просто объясни мне все, придурок! Какого хуя происходит вообще?!       По крайней мере потому, что он вновь игнорирует, словно специально издеваясь. Данила ведь так сильно любит это.       — Да открой же ты эту ебучую дверь, блять!       Девяносто шесть.       Удар. Костяшки пронзает острой болью, проходящей по всему телу.       — Прошу тебя, — всхлип. Несдержанный, вырвавшийся не по собственной воле. Прислоняюсь лбом к двери, вжимаясь в нее, всеми силами требуя его выйти. — Я… Я не смогу…       Кашин ломал меня, сам трескаясь изнутри. Восхитительно делал вид, что ничего не замечает, хоть и знал все до мельчайших подробностей. Понимал, что уже ничем не может помочь ни себе, ни мне, созерцая резкие изменения в наших черепных коробках, усыпанных следами от увечий. Только когда до конца закончил со мной, наконец увидел, что воссоздал собственными руками — из бойкой, сопротивляющейся насильнику девушки я стала последней тряпкой, игрушкой для его ненормального рассудка, готовая исполнить любую прихоть, слетевшую с его языка.       Вот только следы выжжены и отпечатаны — не выведет самый лучший в мире татуировщик.       Закрываться в ванной, после всего того, что он натворил, подло. Так подло и низко с его стороны. И с моей тоже.       Данила кается всем Богам, тихо шепча тонкими алыми губами о чем-то таком, чего я больше никогда не услышу из его уст, имея оставленную возможность лишь гадать.       Девяносто семь.       Я поняла. Я все, наконец, поняла.       Находясь за деревянной дверью, только в этот момент, кажется, и он полностью осознает, к чему все это привело. И это не сулит чем-то хорошим.       Шмыгая, веду рукой вниз и вновь дергаю неподдающуюся ручку. Ноги не держат. Ватные, слабые, подгибаются и норовят с минуты на минуту сломаться.       Девяносто восемь.       Нервы не выдерживают — построенное непосильным трудом, все рушится в пух и прах, летит к чертям прямо сейчас, обрушиваясь под стопами, ломаясь вместе с прогнившими досками под ними.       Прислоняюсь спиной к единственной преграде между нами. Закрываю глаза, пытаясь сдержаться, и выдыхаю после глубокого, шумного вдоха, мешающегося с вырвавшимся всхлипом. Скатываюсь вниз, оседая, утыкаясь в колени.       А за спиной все та же гнетущая тишина.       Тихий, но отчетливый щелчок слышится чересчур ярко и красочно в помутневшем рассудке.       Девяносто девять.       Не могу. Нет-нет-нет. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть лучше я. Прошу тебя. Забери меня. Оставь свою чертову жизнь в покое и забери меня.       Выстрел.       Сто.       Грохот.       Вздрагиваю всем телом, и понимаю — он прав. Чертовски прав.       Вновь щелчок. Но на этот раз в голове.       Прав во всем, чего я, дура, в упор не видела.       Но уже поздно, так поздно, боже…       За дверью мой мертвый палач. Под ногами мой здравый рассудок.       Что-то скрежещет в груди. Слезы еще никогда не были столь горьки. Они высыхают. Высыхают так же быстро, как и появляются.       Думаю о том, что сидеть долго нет смысла — уже слышен вой приближающихся машин, и если ни я сама сделаю это, то, как минимум, они. Найдя в себе остатки сил, придерживаясь за дверь, что обжигает лишь одним своим существованием, выхожу на улицу, принимая необъятный мир такой, какая есть — больной и босой.       Сирены на машинах звучат все громче, разрывая звуком ушные перепонки. Стопы быстро мерзнут на холодной земле, а большая куртка Кашина больше не согревает тело своим теплом. Запах его одеколона пропитывает кожу и жжет, будто кислота, выедая все оставшееся глубоко внутри.       Выжирая то, чего в буквальном смысле не осталось.       И не подлежит восстановлению.       У покачивающихся, подгибающихся ног шаги неровные, тяжелые, отвыкшие от полноценной ходьбы. Яркий свет ударяет по непривыкшим глазам, слепит, заставляя щуриться — я так давно не видела чего-то ярче обычной лампочки на потолке.       Нервная улыбка не гаснет с самого порога, расцветая прекрасными белыми нарциссами на соленых губах.       Я поняла. Я действительно все поняла. Все то, что он вдалбливал мне почти все это время. Все то, где он упорно пытался намекнуть на то, во что все переросло.       Стокгольмский синдром расцветал внутри нас двоих, будто паразит, питаясь всем, что лежало рядом.       И главная проблема в том, что рядом лежало ничто иное, как бесчувственное сердце, что пыталось любить даже столь ужасным способом.       У нас еще обязательно будет второй шанс.       Но уже не в этой жизни.