В моей любви моя погибель

[rauf & faik - метро] У Чонгука по обыкновению в метро кружится голова, а людей немного пошатывает. Его вагон сегодня забит под завязку, голова, как ни странно, — мыслями, а Тэхён, держащийся за поручень и пытающийся удержать равновесие, чтобы ненароком не упасть и не сломать себе нос, стоит совсем близко. С того момента, как Чонгук дал себе право выместить на Киме свою боль, а Тэхён, в свою очередь, показал первые эмоции в лице злости, прошла пара дней. У них, кажется, прогресс, они, вроде как, выбрались куда-то еще вместе, не считая пафосного похода в ресторан, но у Чона до сих пор растущая пустота в груди, а в сердце, кажется, непривычный сквозняк. У него там, видите ли, дыра, а Тэхён все никак не может наиграться, ходит по струнам души и не кается в сотворенном собственными руками. Чонгук для Тэхёна — глина. На, лепи из него, что хочешь. Хочешь — выворачивай наизнанку, хочешь — гни так, как нужно тебе. Чонгук же все позволяет, а на себя ему привычно насрать. Люди постепенно рассасываются, голос в динамиках озвучивает забитые в программу остановки, за окнами вагона привычно темно (это же подземка, а как иначе?), а в сердце Чонгука рушатся построенные им же вселенные. В одной из них есть он и Тэ, счастливые до невозможности, когда как в другой груды обломков, кости и восседающий на первозданном хаосе Тэхён, сжимающий в руке чонгуково сердце. — Ты слишком много мечтаешь, спустись на землю, Чонгук-и, — вторит голос разума. — Но ты любишь его и вряд ли без него протянешь, — в который раз твердит сердце. Чонгук в своей любви напрочь свихнулся и потонул, его осудит, разве что, лишь не любивший, но… Любовь перестает быть любовью, если ее хоть раз опорочит боль. Тогда это становится болезнью. Вагон останавливается, выходят последние пассажиры и зеваки, и Чон в последний момент ловит взгляд незнакомой ему старушки. Она смотрит прямо в глаза и как будто видит его трагедию, видит эти руины, оставшиеся от Тэхёна в сердце, видит стужу, пробирающую душу, видит айсберги, покрывающие когда-то теплые ключи. Видит и понимающе хмурит брови, но выходит, сливаясь с толпой людей. И правильно, не ее это, если честно, дело. Не ее катастрофа, не ее разбитое и обливающееся кровью сердце, не ее разорванная в лохмотья душа. Двери вагона закрываются, и их с Тэхёном несет вперед. Это, кстати, была их остановка. Но ни Кима, ни Чонгука, кажется, это вообще не тревожит. Какой прок в этой суматохе, в постоянном круговороте дней и событий, где люди спешат по своим делам, которые все равно не успевают сделать по всемирному закону подлости? — Мы пропустили остановку, — в тишине голос Тэхёна подобен раскату грома посреди моросящего мелкого дождя, и Чон на секунду прикрывает глаза. — Давай узнаем, что в конце. Чонгук знает, что Тэхёну плевать на метро, плевать на то, что они проехали дальше положенного. Не та остановка скрывалась в его словах, а в чонгуковых не тот конец. — Конца не будет, наш вагон поедет по новому кругу. Наш. Как символично. Чонгук улыбается уголками обветренных губ, расцепляет пальцы от поручня и подходит к окну, прилипая к нему щекой. Станция сменяется другой, пространство несется вихрем вдаль, бежит время. Чонгуково сердце бьется быстрее, и этот внутренний ритм смешивается с каплями дождя чонгуковой души, идет в унисон, не против. Сердце глупого мальчишки тает, и этот самый мальчишка опять превращается в наивного, думая, что ну вот сейчас, ну вот теперь, отлипает от окна, смотря на хозяина собственного слабовольного сердца… Тэхён красивый, словно падший ангел, и недостижимый, как мириады звезд космического пространства. В его глазах нет тех вселенных, которые бы приковывали взгляд, зато есть черные дыры, в которых можно утонуть. Чонгук знает, что чем дольше смотрит туда, тем меньше шансов выбраться живым, но он не хочет выбираться, пока знает, что есть призрачный шанс все изменить. Пока есть тонкая соломинка, за которую можно схватиться… — Пока есть любовь, за которую можно бороться, — шепчет побитое сердце на смертном одре. — Пока есть любовь, из-за которой ты можешь умереть? — спрашивает сознание у того же сердца. А сердце замолкает. Что же это, и правда прислушалось? Пришло время спастись? Чонгук, тот самый, что любит до потери сознания, что готов отдать последнее ради Тэхёна, встает напротив него, непривычно долго смотрит в глаза. Скажи что-нибудь. Ты меня слышишь? Тэхён, любить тебя — такая мука. Я устал. Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Ты слышишь? — Слышишь? Тэхён непонимающе хлопает глазами, но хватка на поручне становится крепче. — Я говорю, так тихо здесь, слышишь? Голос хрипит, на глаза опять наворачиваются режущие слезы (Да сколько ж можно, черт возьми?). Чонгук откидывает голову назад, промаргивается и отчаянно улыбается. Ну что, последний рывок, господа? — Ты любишь меня? — Тэхён молчит. Всегда молчал. — Хотя бы чуть-чуть. Мне хватит, правда. Вот этого «чуть-чуть». Правда, хватит (С меня хватит!). Глаза в глаза. Привычный мороз оседает в легких от чужого холодного взгляда. И нет этого гребаного потепления, как бы не старался Чонгук, нет простого человеческого счастья. Голос в динамике озвучивает очередную остановку, двери вагона разъезжаются в стороны. Тэхён, извечно безэмоциональный, бесчувственный, холодный, никакой, хмурит брови и устало смотрит в глаза. Проходили. — Я не люблю тебя, Чонгук, пойми ты наконец. И вряд ли когда-нибудь смогу полюбить, — Ким не злится от вопроса, не пытается прикрикнуть. Он просто устал. Человеческий фактор, как и способность любить. Тэхён выходит на остановке, двери за ним закрываются, и Чонгука уносит вперед. Одного. В одиночестве пустого вагона слышится тихий зов сердца. Которое уже почему-то не тянется к хозяину, не вырывается из груди. Успокоилось (Умерло?). И Чонгуку почему-то нейтрально, фиолетово… В целом — никак. Не разрывает от боли, не ломает кости, не выкручивает внутренности. Не больно. Ни-как. Н и к а к. Чонгука уносит вперед под аккомпанемент вспышек, насмешливых голосов, грызущих спину, под взгляды умерших разбитых сердец. Может там, в конце туннеля, его ждет новая жизнь? Ручья слез иссохли, омертвел цветущий сад юношеских мечт. Сердце покрывается корочкой льда, на душе — зима, и как бы сейчас не оступиться, ведь путь на самом деле правильный. А Чонгук не всегда поступает так, как нужно. Вы же знаете? Наверняка знаете, как умирает душа. Ваша, поди, умирала. Не будьте такими, как Чонгук. Не любите до гроба, не любите до боли, не любите до громких криков и сорванного разума с петель. Не любите зная, что не любят вас. Не надейтесь, не будьте глупцами. Не повторяйте судьбу одного такого же глупца.