В моей любви моя погибель

[nymano — the man alone] Чонгук смотрит на блюдо, поданное официантом примерно 30 секунд назад, и не может до конца осознать происходящее. Если быть честным, он всю дорогу к ресторану не знал, о чем думать. Тэхён со своим этим «Сегодня мы идем в ресторан» выбил напрочь все мысли. Это свидание? Как Чонгуку себя вести? Почему, черт возьми, Тэхён так обыденно сказал об этом, как будто они реально состоят в отношениях? Разве он не знает, как может подумать об этом Чонгук? — Ешь, — разрывает тишину голос Кима, на фоне играет живая классика, и Чон невольно вырывает воспоминания. Пальцы Тэхёна пробегают по клавишам, льются тихие, успокаивающие звуки, а Чонгук, стоящий рядом, опирающийся локтем о крышку пианино, прикрывает глаза. Хочется раствориться в убаюкивающей колыбели чувств и эмоций, слиться с этой атмосферой воедино, связать себя путами любви с Тэхёном, но от давно пришедшего осознания невзаимности в сердце поселяется грусть. Печальная, темная, болезненная, и ведь от нее не спрячешься, покуда Тэхён находится рядом. Чон знает, что может уйти в любой день, минуту, секунду, но ноги, как ни странно, будто вросли в пол, а Тэхён все еще играет Шопена и уходить никуда не собирается. Ему без надобности, не его же сердце сейчас разбивается вдребезги. — Не хочу, — отвечает Чонгук, ковыряясь вилкой в непонятном блюде, и морщит нос. Взгляд невольно цепляет рукав пиджака, и он вспоминает, что скрывает за собой одежда, отчего мерзкий холодок ползет по позвоночнику и бедрам. Фантомная боль от порезов, оказывается, такая же сильная. Но сейчас ведь не об этом, правда? Не хочется портить вечер своей трагедией. Тэхёну, видимо, пустое мельтишение Чонгука не нравится, из груди рвется судорожный вздох, примерно такой же, как перед чем-то безысходным, и тянет руки через стол, тут же сжимая чонгуковы запястья. С силой. Вилка и нож выпадают из пальцев. — Пусти. Тэхён крутит головой, смотрит совершенно серьезно. Не пустит, конечно, куда уж им там до свободы, ведь Чонгук его отпускать не собирается, а у людей все должно быть взаимно. И пытки взаимные, и оковы тоже. Только Чонгук Тэхёна пытает своей любовью, а Тэхён Чонгука — ее отсутствием. И скажите, на милость, какая из этих вариаций больнее? Та, что бесчувственная, или та, что наоборот? — Пущу — и что с тобой станет? — самодовольно шепчет Тэхён, будто видит Чонгука, как открытую книгу, будто прогнозирует каждый чонгуков вздох и следующий шаг. А Чонгук собирает всю свою злость в кулак и швыряет блюдо с едой прямо в лицо тому, от которого и без того получил подачек сполна. Все, наелся, хватило. Пожалуйста, больше не надо. Оттолкни меня, блять, ведь я не уйду, ты же знаешь. Давай же, сделай хоть что-нибудь, сука! Голова Тэхёна резко поворачивается от удара, как от жесткой пощечины, по скуле стекает багряная кровь, капая на поверхность стола и образуя маленькое, яркое, мешающееся бельмом на глазу, пятно. Чонгуку становится страшно от тяжело вздымающейся груди, от взглядов, направленных на них, от сгущающихся сумраков и тяжелой непогоды в груди своей, как будто ураганы смешиваются со смерчами, которые все, как один, носят имя Тэхёна. — Сэр, все в порядке? — неуклюжий официант в черно-белом костюме предлагает помощь, но Ким от нее вежливо отказывается словами, когда как глазами испепеляет на месте. Юноша быстро ретируется, неловко перебирая ногами, оставляя Чонгука и Тэхёна наедине. Снова. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите. Я ведь давно уже себе не помощник, слышите? Тэхён аккуратно вытирает рану салфеткой, с бесстрастным выражением лица окидывает взглядом помещение, тихо и обреченно вздыхает, смотря на тот бардак, который натворил Чонгук, и только после этого поднимает на него глаза. Такие пустые и холодные, что к Гуку вмиг приходит не то спокойствие, не то такое же пугающее безразличие. Удивительно. — Пойдем, нам нужно многое обговорить дома. Чонгук знает, чем их разговор обернется. Что в итоге его ждет секс без чувств, возможно даже на сухую и без растяжки, возможно в тэхёновых глазах помимо пустоты клокотала ярость. Возможно Чонгук впервые перешел черту. Причинять боль себе — это одно, а вот причинять боль Тэхёну — совершенно другое. Тут уже немного иной расклад, понимаете ли. Чонгук поджимает губы, ожидаемо молчит (грызет не чувство вины, а трагическая в их случае грусть), но не сопротивляется. Не надоело, оказывается, получать моральные затрещины от очередных пролетов и ошибок. От собственной разрывающей на части любви (а в случае Чонгука — болезни), как ни странно, — тоже. Успокойся, глупое сердце. Перестань стучать, как бешеное. Мы не на плахе, не идем на казнь. Правильно. Потому что Тэхён хуже смерти. А сердце стучит на те года вперед, которые Чонгук не проживет по воле матушки-судьбы. Дум-дум-дум. Перестань стучать, глупое сердце.