Тёмная пляска

      Отчаянный нечеловеческий вопль о помощи, наконец, стих. За спиной сквозь волчье завывание ветра в бойницах и треск сырых поленьев в костре слышалось тяжёлое хлюпающее дыхание и скрип натягиваемых верёвок.       — Кричать бесполезно, — проронил Тальвар, глядя, как дыбится мелкими волнами по краям «тишина».       Они в лесу, в старой, заброшенной стражей, обжитой некромантом и снова оставленной сиротой башне. Зимой так далеко от Фолкрита патрулей нет и днём, не то что ночью. На свет никто не придёт.       — Нам никто не помешает, — повторил Тальвар свою последнюю мысль и повернулся к пленнику. — Вы сегодня умрёте. Нам осталось лишь договориться о том, как это произойдёт.       — В-вам это не-не с-сойдет!..       — Надеюсь. Даже очень ленивое животное зашевелится, почуяв угрозу. Особенно когда бурю не переждать. Давайте начнём с простого вопроса. — Тальвар поднял из чана с костями свежеотрубленную голову редгардки. — Кто она?

***

      В жизни Тальвара было три главных проблемы: он прозябал в сырой пещере, ненавидел упадок в Тёмном Братстве и реальность того, что он жертва влечения к мужчине. После происшествия в Гидеоне, Тальвар взялся решать каждый из этих вопросов с обстоятельностью имперского счетовода. Не за день-два, а с планом на годы, если не десятилетия. И всё складывалось замечательно: он начал обустраивать Убежище в Данстаре, планируя рост Семьи, серьёзно занялся перевоплощением и выуживанием с улиц контрактов и нашёл женщину: Лене. Одному Ситису ведомо, как он подкрадывался к ней, чужаку, больше года раскапывая её подноготную и каждую связь в Скайриме и за его пределами. Решив, что Лене идеально подходит, он внёс её в список неприкасаемых, хотя едва ли она могла стать объектом контракта. Оказалось, он лежал полгода, дожидаясь момента, когда Братству отчаянно потребуются золотые.       Всё началось с простейшего заказа на мелкого лавочника. Нужно было лишь воспринять его серьёзно, но Визара попался страже, зарезав жертву на улице. Новость пришла от Арнбьорна, выслеживавшего вервольфа, пробравшегося в город, и подожгла Семью. Сперва все вывернули карманы, чтобы заплатить управителю ярла за отложенную казнь, а потом мать рассказала, сколько на самом деле стоит Лене: достаточно, чтобы откупиться от капитана стражи и дать Визаре шанс на побег. Единственное, что Тальвар мог — убить её милосердно, без боли и страха.       Он остановился перед знакомой узкой, недавно выскобленной дверью небольшого дома на окраине Фолкрита, снял амулет и убрал в карман. Постучал. Лене высунула нос в щель, восторженно ахнула и затащила Тальвара внутрь, крепко вцепившись в тонкий поношенный плащ.       — Не день, а праздник! Представляешь?       Она кинулась обниматься. Такая тёплая, искренняя, не представляющая, что он может причинить ей вред. Сердце пропустило удар, сжалось в гнилую крошечную точку и начало качать вместо крови яд предательства. Тальвар уткнулся носом в висок Лене и вдохнул родной запах горьких трав. Несправедливо. Как мать могла заставить его выбирать между Братством и… кем? Лене была его женщиной… в какой-то извращённой неприкасаемой старомодной традиции. Его планом. Он не любил её. Или любил, но и вполовину не так, как свою единокровную сестру Филиси.       — Голодный? — спросила Лене, разомкнув объятия и преданно заглядывая в глаза.       Тальвар кивнул. От запаха варёной курятины его чуть повело. Последние два дня его выжали: он не мог спать, есть и сосредоточиться на чём-то. Спроси его, что делал — не вспомнит. Только обрывки ругани, рутина и загнанная глубоко внутрь обида. А Лене, светящаяся изнутри неприкрытой радостью, убежала в закуток-кухню и вернулась с дымящейся деревянной кружкой снежноягодного отвара. Она варила его каждый день на протяжении всей зимы. И пока он медленно потягивал кисловатый напиток и располагался на одном из двух грубо сколоченных массивных стульев с высокими подлокотниками и спинкой, Лене болтала. Как всегда вываливая последние городские новости, от которых Тальвару казалось, что он всё ещё живёт в стенах Фолкрита.       — Помнишь тех черноносых овец, которыми так гордится Матьес? Ночью ко мне прибежала Индара. Без сил! Вся в пене! — Лене всплеснула измазанными в чернилах руками, изображая в лицах. От неаккуратного движения серый шерстяной платок, которым она подвязывала волосы, когда работала и готовила, съехал, и тёмно-русая короткая коса упала на плечо. — «Клятые овцы! Пытка, а не окот!» Мы всю ночь и утро возились. Я уходила, Матьес сунул мне пару кур. Ясно каких: только в суп. Но, представляешь, я обменяла одну на мешочек специй! Я сейчас переписываю книгу Гурмана «Необычный вкус» и… ты слышал о Гурмане?       Тальвар кивнул. Его начало размаривать, но он сунул руку в карман и стиснул холодную запотевшую склянку с ядом, опутанную кожаным шнурком амулета. Лене как раз попросила достать тарелки из шкафа. Их две, сложенные стопкой. Тальвар поставил их рядом с казаном и отвернулся. В нижней яд. У него даже был бы шанс его принять, не знай он Лене. Есть ли степень злокозненности у предательства? Это хуже, когда убиваешь того, кого хорошо знаешь, пользуешься его чувствами и слабостями? Тальвар почти хочет, чтобы яд оказался в его тарелке. И эта мысль вызывает тень улыбки, которую Лене воспринимает на свой счёт и сияет в ответ.       Пока она готовит стол, Тальвар не спеша перелистал новенький «Необычный вкус». Пара рецептов до смешного простые, другие состоят из неизвестных названий, вроде «листья хакльлоу», и того, что он никогда не пробовал и не уверен, что решился бы: засахаренное мясо.       Лене носилась по дому из одного угла в другой, заткнув подол за широкий плетёный пояс, который сделала в прошлом году из подаренной ей зелёной шерсти. Тальвар иногда поглядывал на её округлую коленку, понимая, что это способ завлечь. Но очевидно, что он не испытывал того, что должен, потому что хотел прикрыть её. Не из скромности или ханжества, а понимания бесполезности жеста.       — Можем садиться за стол, — по-хозяйски развела руками Лене и первая заняла своё место. — Представляешь, в благородных кругах не желают приятного аппетита. Вроде как невежливо, потому что вы встречаетесь не для того, чтобы есть. И локти на стол класть нельзя. Это из моей следующей книжки для благородных леди. Заказ от самой Неньи, управителя ярла, — произнесла Лене голосом старого толстяка. — Наверное, для будущей жены Сиддгейра. — Лене вдруг покраснела и опустила глаза, налегая на куриный суп с таким рвением, что Тальвару стало больно дышать. Отчего-то он думал, что они успеют поговорить, что время остановится, что всё нереально. Но тарелка была уже пуста. — Мне… мама написала. Зовёт вернуться в Сиродил, перенять семейное дело, а то новый муж её совсем ничего в лошадях не смыслит. И я подумала, вдруг ты захочешь… что мы могли бы… ох… вот тебе и бессонная ночь.       Лене побледнела, заклевала носом и с лёгким смешком откинулась на спинку стула. Тальвар медленно подошёл к ней и потянул за руки, будто приглашая на танец. Почти безвольная, Лене повисла на нём, странно тяжёлая, неудобная, будто в насмешку пахнущая тленом.       — Представляешь?.. На юге такая тёплая… трава всегда зелёная. Ты бы выезжал книги… я переписывала лошадей. А мама… говорит, что мне не замуж…старая… — голос Лене становился тише и тише, она засыпала, каменея в его руках.       Вдруг её схватила судорога, ещё одна, и Лене больше не дышала. Её узкие пухлые ручки соскользнули с плеч Тальвара и повисли, а голова свесилась на бок. От вида мёртвого лица, Тальвар разжал руки, с грохотом роняя тело на пол, и отшатнулся. Его мутило, желчь подступила к горлу, всё вокруг источало могильный смрад. От мысли, что ему нужно отнести Лене на кровать, Тальвара согнуло, и он дышал, широко открыв рот, цепляясь пальцами за колени. Голову сжимали тиски. Перед глазами появился образ матери, а в ушах зазвучал её совершенно не злой, снисходительный смех. Она сжимала дохлого кроля за уши. Это игра. Как в детстве. Кормишь, ухаживаешь, даёшь имена. И она забивает их на мясо. Снова и снова, пока Тальвар не хочет больше кормить кролика и давать ему имя. Он сворачивает ему шею с хрустом, мерзким писком, так что тот обделывается. Мать усмехается. Учит. Есть вещи, в которых нет места сердечности. Например, долг перед Семьёй.       Тальвар уложил Лене на кровать и укрыл лоскутным покрывалом. Ему нечего сказать. Ему жаль, он разочарован. Это больше не повторится. Он не сможет больше никогда выстроить жизнь вне Семьи и, очевидно, останется одиноким, ворчливым… «фестусом».       Приведя дом в порядок, Тальвар снова открыл переписанный рукой Лене «Необычный вкус». Свой трофей в синей коже. На память.       В Убежище воняло сахаром. Приторная, выворачивающая наизнанку вонь сильно ударила по его маске спокойствия. Холодным уголком разума он понимал, что любое действие воспринял бы как оскорбление. Но зайти в комнату матери и сжать руки на её горле хотелось нестерпимо. Тальвар прикрыл глаза, выдохнул и быстрым шагом пересёк коридор и лестницу, вдохнув, когда уже стоял напротив водопада. Смотреть на лик Ситиса не было сил, руки и ноги потяжелели, малодушно хотелось забытья, но в безопасном алкоголе.       — Это ты. — С верхнего яруса призраком выплыла Габриэлла. Она замерла, сложив руки в своём излюбленном жесте: скрестив запястья и сведя ладони. Так она походила на статую. Она вообще делала много всего, что заставляло воспринимать её высокомерной и отстранённой. — Я подумала — Назир. Как контракт? — На ничего не выражающем лице Габриэллы не дрогнул и мускул, пока она не приподняла брови в вежливом интересе. В ровном голосе прогорклое безразличие.       — Исполнен. Надеюсь, Визара скоро вернётся домой.       Амулет начал греться, что всегда случалось, когда нужно было говорить через силу или натужно врать, держа лицо. Габриэлла кивнула, бросила долгий взгляд на лестницу главного входа и вернулась откуда пришла. Волнуется? С чего бы? Хочет первой узнать, что с Визарой?       Ещё несколько часов Тальвар слонялся и искал причины не отчитываться на бумаге. Стоило взяться за перо, от злости немела рука, но разум неизменно возвращался, внутренний голос подкидывал одну мысль за другой: не крушить мебель, не бить чернильницу и не тратиться. Будто в этом есть смысл! Он там, где начал со своими тремя проблемами. Ненавидит «дом», Братство и себя. Разве может стать ещё хуже?!       Из коридора послышался шум, выкрики и бег. Дождавшись, когда всё стихнет, Тальвар решил понаблюдать, стараясь не попадаться на глаза. В главный зал ввалился Назир, таща на себе измочаленного в кровавый ошмёток Визару. Едва узкий лестничный коридор кончился, брата взвалила на себя Габриэлла и вдвоём они оттащили Визару в лабораторию. Следом вилась Бабетта, уже держа в одной руке иглу, а в другой увесистый мешок. Укрыв себя «тишиной», Тальвар прокрался по верхнему ярусу к кухне и встал у стены. Габриэлла должна сказать хоть что-то, объясняющее её странное поведение. Может, они с Визарой стали близки? Или он ей задолжал?       — Проклятье! — взвизгнула Бабетта. — Не сыпь мимо миски! Если собралась мешать своими кривыми руками, лучше исчезни!       — Я не специально.       — Чтоб тебя! Подожгла арнбьорновы чучела, вычистила камни душ, вылила ведро настойки на светящихся грибах! Это как нужно умудриться-то? Ты ещё мелкому что-то попорть, и он тебя точно прикончит. — Бабетта фыркнула и, помолчав, потребовала: — Подай ножик. Ну, ты что?       — Ничего. Но только вообрази, хотя бы на мгновение, что я права.       — Не начинай. Ситисом клянусь, ты тупеешь с каждым днём!       — Астрид, в своём состоя… она совершила ошибку. А если он и правда её любил?       Бабетта рассмеялась, и её голос зловещим эхом прокатился по стенам.       — Так любил, что не присунул ни разу?       Тальвар вжался в стену затылком и стиснул зубы. Сердце гневно зашлось. Какое им вообще дело, как далеко они с Лене зашли?! Разве секс как-то определяет любовь?       — Раз или ни разу, — отозвалась Габриэлла; так легко вообразить, как она скучающе пожимает плечами.       — Ты предполагаешь, что мне секс непонятен?! Я знаю, как это работает! Зашивай и помалкивай.       — В видениях Тальвар в короне из костей, огонь и мрак. А нас нет, только чёрные столбы падают вокруг него один за другим. Это знак!       — Ситис, не дай мне рехнуться! Ты подстраиваешь бред Олавы под свой, дорогая сестра. Сначала ты говорила «молодой мужчина в огне и костлявой короне, а за ним тьма». Теперь это Тальвар и какие-то столбы. Месяц назад ничего не было про столбы. Ты ещё и стежки огромные делаешь! Это же шкура агонианина, а не вервольфа! — гневно завопила Бабетта и грохнула чем-то по столу.       Тальвар вздохнул и поплёлся в комнату. Ситис, они больше не Тёмное Братство, а сборище сумасшедших и изгоев, попадающихся страже на убийстве лавочников.       Собрав походный мешок, Тальвар залез в тайник и выгреб пару золотых. Тенегрива мать ему не даст, а на своих двоих топать до Данстара он не самоубийца. Стараясь не попасться, он поспешил к выходу из Убежища, но дорогу ему преградили. Мать расхаживала перед своей спальней по пятачку, что служил ей раньше кабинетом. Она сладенько улыбалась и фривольно трепала лишившийся завязок ворот посеревшей рубахи. Подпоясанные верёвкой штаны болтались как паруса при каждом её шаге. Волосы она собрала в печально висящий хвост, и полностью открытая шея выглядела жутко тонкой. Кожа просвечивала, как истончившаяся бумага.       — Куда собрался, сынок?       Чего ему стоило не передёрнуться от этого обращения. Мать таким же тоном обращалась к Арнбьорну «муженёк», когда собиралась утвердить свою власть.       — В Данстар.       — Данстар? — воскликнула она, прикрыв рукой «удивлённо» распахнутый рот. — Сейчас? Когда твой брат только вернулся домой? Хочешь, сполна окунуть его в пытку неизвестностью и чувством вины, когда он узнает цену своей свободы?       Игривый тон и тонкий голосок резали без ножа, но Тальвар не подал виду. Он не играет, пусть найдёт другую жертву для издевательств.       — Скажи ему, что я не в обиде, он тебе поверит, — холодно проронил он, сглотнув склизкий комок омерзения, схвативший горло.       — Пусть лучше он поверит тебе. — Мать развалилась в кресле и закинула ноги на стол, пачкая забытую запылённую карту. Она пошарила рукой у пола и достала бутылку вина, поболтала остатки на дне и выпила залпом. — Пусть он даже не усомнится в твоей преданности Семье.       — Мой поступок куда громче слов говорит об этом.       — Хочешь, чтобы наш любимый Тёмный ящер перестал радоваться жизни? Я не могу этого допустить. Успокой его. Мы же семья. Я даже рада, что представился случай убить эту девку.       Воздух встал Тальвару поперёк горла. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть мать, не воображать свои руки вокруг её птичьей шеи. Какая же она тварь. Как же хорошо она вбила в него Догматы и могла купаться в своей безнаказанности, даже в открытую отбрасывая их.       — Я говорила тебе не искать за пределами Братства. Нужно женское тело? Очаруй Габриэллу. Ситис, говорят, нет никого развратней данмеров. Да хоть с Бабеттой развлекайся вместе с её трэмом… трупом? Треллом. О, сил моих нет держать вас всех в узде. Мне казалось, я с первого раза дала понять, как жестоко накажу тебя за предательство. А может тебе понравилось ощутить власть над собой, беспомощность? Я и таких уродов встречала. Может тебе к Назиру постучаться, помнится, ему нравилось оставлять тебе кровавые следы? — Мать расхохоталась так, что в разрезе было видно, как от дыхания движутся её кости. — О! И даже если и так, мне всё равно. Только чтобы ты не смел предавать нашу Семью. «Урод». Тальвар не дышал, пока не закружилась голова. Не всё, что льётся из её рта важно. Он должен сосредоточиться. — Я не предавал. — Он смотрел ей в глаза, прямо и спокойно, представляя себя глыбой льда, скалой, прочной сталью. — Откуда мне знать?— мать всё ещё изображала наигранное удивление. — В чём я уверена, так это в том, что у мужиков работает либо голова, либо член. Скажешь, не думал сбежать с ней? Трахаться и плодить невинных детишек? — мать приложилась к бутылке, но та оказалась пуста и разлетелась на осколки, брошенная в стену. — Ты! останешься. Я поручила Назиру подобрать… — мать посолила пальцами, вспоминая вылетевшее из головы слово, — контракт для тебя и Визары. Чтобы воскресить ваши братские узы. — Она замолчала и долго рассматривала влажно блестящие осколки; облизнула пересохшие губы и из самой груди вырвала шёпот: — Ненавижу твои глаза. Стоишь. Смотришь. Думаешь, я тебе жизнь испортила? Сам виноват. Ты как Филиси, тебе здесь мало, плохо и невкусно! Ты волк, выбравший себе овцу и возмущающийся, что она пошла на мясо. — Мать обессилено откинулась в кресле. — Ты меня разочаровал. Убирайся. Тальвар по стене пятился к лестнице, оглохший, онемевший, дрожащий всем телом. Не помнил, как оказался в дальних необжитых комнатах и сколько сидел, бездумно глядя в пустоту.

***

      Странно, что никто не обращал на него внимания. Всем всё равно. Фолкрит продолжал жить и ничего не менялось. На рынке процветала торговля, подстёгиваемая морозом и едва ли не раз в году разошедшимися облаками. Солнце искрило снег, и почти везде мелькали дети. У них с Лене не вышло бы красивых детей, унаследовали бы всё от него: тёмные волосы, черные глаза. Мать никогда не рассказывала, был ли красивым их с Филиси отец. Говорила — умный, очаровательный… блядун и вор. Даже Филиси не верила, что они могли породить что-то хорошее. Попыталась по-честному жить, училась в Коллегии, и всё равно пригрелась в Гильдии воров. Вдруг Тальвара разобрал злой отчаянный смех. Ещё немного — может в амулете дело — он себя убедит, что всё к лучшему. Он убийца и урод, выкопать могилу и лечь. С таким раскладом, лучше бы он тогда в Гидеоне спустился с клятого холма и сделал то, о чём подумал. Это было бы так неправильно, он, наверное, умер бы раньше, чем осуществил зажёгшееся в нём желание.       — Тальвар, ты ума лишился?       Он поднял голову и разглядел против солнца золотой ореол вокруг головы Неньи.       — Я здоров как породистые черноносые овцы Матьеса, — заверил Тальвар и прижал руку к груди, где амулет, похоже, вознамерился оставить ожог, в который раз даруя слова, раз он не мог найти сил на свои. — Вы с рынка? Разрешите помочь донести корзину?       Ненья встревожено нахмурилась, но протянула свою увесистую ношу и оправила аметистовый, в цвет герба Фолкрита, плащ, не идущий к альтмерски-желтушному лицу и палевым волосам.       — Ты плохо выглядишь…       — А вы наоборот. И недавно съели апельсин. Представляете, я впервые их вчера попробовал на празднике у одной т… ах, это не важно. Незабываемый вкус и запах.       Ненья выдернула свою сухую прохладную руку и выглядела так, будто зашипит кошкой.       — Глупый мальчишка. Не говори!.. — на её глаза навернулись слёзы.       — Чего не говорить?..       — «Представляешь»! Ох, Аркей. Бедная девочка. Бедная… За что ты с ней так?! Из-за писаки? Да она знать не знала о вас ничего, по ней же видно всё. Дом ему показала. Да любой бы показал! — в сердцах замахала руками Ненья и схватилась за корзину, пытаясь вырвать её из рук Тальвара. — Хочешь на меня это повесить? Из-за ящера вашего паршивого? Так может, не стоило страже попадаться?!       — Лене заказали. За семь сотен золотых. — Тальвар старался не выдать голосом ни единой эмоции. — Теплое драконье золото, что греет ваши карманы. Да, попадаться не стоило. А теперь, пожалуйста, — с нажимом проговорил он, подтаскивая Ненью за корзину поближе, — расскажите про «писаку».       — Пусти! Чтоб тролль тебя! Гастон Бельфор. Знаешь? Разумеется, знаешь. Он вас нашёл и всем рассказывает про последнее прибежище убийц, — тяжело дыша, выплёвывала слова Ненья.       — И ты сломя голову бежала, чтобы рассказать. Какая забота. Бедная-бедная Ненья, — проникновенно прошептал Тальвар в бледно-зелёное оплывшее лицо управителя.       С неё слетела вся шелуха и глаза стали узкими льдисто-золотыми щёлками, светящимися презрением.       — Нужно было исправно платить, а не продаваться скумоторговцам! Скажи спасибо, что я стражу придержала. А к кому Бельфор потом пошёл, не моё дело.       — Где он остановился?       — Знать не знаю!       — Я найду его. Больше он ни к кому не пойдёт. И те до кого дошёл, тоже никуда не пойдут. Хорошего вам дня, госпожа управитель, — вежливо поклонился Тальвар и направился к ближайшей таверне.       В Фолкрите было три достаточно хороших таверны для «писаки». «Горькая радость» на постой принимала только гостей предстоящей свадьбы одного из танов, «Мертвецкий мёд» оказался забит, но Бельфора там не было. Он нашёлся в «Последней черте» и смотрелся в ней неуместно. В Скайриме не любили вельмож, обвешанных цацками. Но только вид богатства его и спасал. В его лице, глазах и движениях проступала заметная ненормальность, одичалость. Хорошо, что в книгах был портрет автора, и Тальвар представлял, кого разыскивал. Писатель разглагольствовал в компании мужеподобной плечистой редгардки, укутанной в бурый плащ. Ссохшийся старик Бельфор рядом с ней казался в два раза мельче. На посетителя женщина обернулась, и её цепкие, только кажущиеся безразличными глаза, оценили его в мгновение. И она отвернулась, хотя всего за секунду от ощущения пережитой опасности волосы на загривке Тальвара встали дыбом. Стараясь не выдать нервозности, он подошёл к стойке и попросил кружку дешевого мёда. Пил в углу, устроившись так, чтобы видеть лицо Бельфора и читать по губам. Тот говорил на тамриэлике, вероятно, чтобы его понимала собеседница. Отзвуки его грассирования порой перекрывали общий шум таверны.       «Недели! На-на это ушли целые недели. Я наблюдал за ними. Как они приходят и уходят. Эти б-болваны даже не догадываются, что за ними следят», — захлёбываясь и заикаясь, вещал Бельфор, и его вытянутое морщинистое лицо становилось красным, а беспокойные руки поставили дыбом седые отросшие бакенбарды. Со стороны он казался ненормальным, и только его богатое облачение: блестящий золотом аграф, соединяющий высокий ворот белоснежной рубахи и дорогая ткань черного дорожного плаща, позволяли воспринимать его как разумного человека. Его собеседница откинулась на стуле, выставив ногу из-за стола: явно хотела уйти, но что-то чуяла, и время тянулось в напряжении. Тальвар сделал глоток из кружки, не обращая внимания, что мёд горчил.       «Могу всех вам описать, есть да-даже имена. Троих хорошо знают в г-городе: Астрид и её сынка — Тальвара…»       — Сын?! — женщина громко фыркнула. — Была же дочь. Двадцати шести зим от роду. А, не важно. Прикройте рот, уважаемый. Это личный разговор. Хозяйка, твоё фирменное и бутыль вина со специями! — она встала, сбросила плащ на спинку стула и предстала пред ошалело моргавшим Бельфором во всём немалом росте и кожаной кирасе поверх черного стеганого дублета. Левой рукой она придерживала сумку с зельями, висящую следом за кинжалом в дорогих ножнах. — Мы здесь надолго, Гастон. Говорить будем наверху.       Женщина похлопала себя по бедрам, достала из нашитого на черные штаны кармана пару монет и с кивком отдала подавальщице. Тальвар сник. Двоих в этой таверне ему не положить, попадётся и окажется на месте Визары. Оставалось ждать, Бельфор из таверны никуда не денется. А с редгардкой придётся рискнуть и не дать ей поделиться информацией.

***

      Бельфор, серый, почти в цвет старых камней, ответил на вопрос сразу. И Тальвар удовлетворённо кивнул. Он не хотел крови, не так. Тёмный брат убивает ради удовольствия, денег и во славу Отца Ужаса, Ситиса. Не из нужды или страха.       — Пенитус Окулатус, — повторил он. — Имперские шпионы.       Это точно заставит мать шевелиться. Опасность реальна. Он же бросил тело в переулке, окулатус найдут его рано или поздно, поймут, в чём дело, и будут мстить. Но в Данстаре Семья будет в безопасности. На новом месте всё будет иначе. Может, кто-то и останется, падёт в объятия Пустоты, дав ему шанс возродить Братство, начать с чистого листа.       — Хорошо. Мы прекрасно начали.       Бельфор нервно сглотнул и сильно затрясся. Может, он и хотел казаться стойким, но выглядел так, будто его сейчас вывернет.       — Теперь скажи мне: зачем ты сдал Братство окулатус? Что заставило тебя… — Тальвар ткнул кинжалом в брюхо Бельфора, скорее напугав, чем причинив вред, — рыхлого, старого и изнеженного бретонца заявиться сюда? Деньги?       Как зверь Тальвар выслеживал малейшее изменение в глазах, дыхании и движениях пленника. Он выдаст себя, этот слабый напуганный человек.       — Слава? Хотел написать чуть менее сухую потугу на исследования, чем работа Асси? «Падение Тёмного Братства»…       Не то. Значит, личное. Месть? Любопытство? А не стар ли он для этого? Может?..       — Женщина?       Глаза Бельфора расширились, и задёргались крылья тонкого носа.       — Ну, слава Ситису. Было бы стыдно признать, что у меня закончились идеи. А теперь скажи мне её имя.       В больных отчаянием глазах Бельфора вспыхнула новая жизнь — ложная уверенность, что он сбережёт ту, из-за которой оказался в своём положении. Придётся выпытывать.       Небо чернело. Тени от костра облизывали искалеченного Бельфора. Его белая рубашка пропиталась застывшим на морозе потом; на плечах и воротнике с сорванным аграфом, темнели капли крови. При всей мягкотелости, старик долго держался. Тальвар даже начал подозревать, что самоотверженность в любви поможет Бельфору дотянуть до предела, за которым пытки лишь приближают смерть, а не развязывают язык. Но отвращение сработало. Бельфор сломался, стоило попытаться скормить ему только отрубленный палец. Он выдал имя, давясь и выблёвывая кишки.       — Мотьер? — холодно переспросил Тальвар. Странно, но каковы шансы, что Бельфор станет врать сейчас. — Говоришь, что эта семья, столетия повязанная с Тёмным Братством, замыслила что-то против нас?       — Н-не знаю, я не з-знаю… — хныкал Бельфор, уронив голову на грудь. Слёзы дрожали на его носу и губах. — С-с-ска… сказала, что я мог… я мог бы раз-разузнать про вас. Она… не знала как… Т-такая любопытная. Я ду-умал шутит. Что… чт-то ей интересна моя работа. Мои к-книги. Милая… м-милая девочка. Не нужно ей… не нужно… пачкаться. Х-хотел защитить её. Она… такая юная. Такая… к-красивая. Невинная…       — Значит, она просила разузнать о Братстве, а ты решил её спасти. Глупец.       «Милая девочка», должно быть, совершила Таинство, а оно не сработало. Была ли это её попытка связаться, испорченная Бельфором? Или желание похоронить часть семейной истории? Тальвар мечтательно улыбнулся мыслям о визите в Сиродил. Далёким, пахнущим вечнозелёной травой. Он отошёл к краю, где не было стены, и огладил взглядом едва видимый за пеленой облаков узкий серп Массера, картинно обрамляющий руины Ветреного пика. Ветер трепал одежду Тальвара и звал куда-то невообразимо далеко. А за спиной раздался кашель и хрип, снова сделавший всё грузно-реальным. Изо рта Бельфора брызнула кровь. Он судорожно хватал воздух, пытался выпрямиться на ногах, выгибаясь дугой, и, наконец, затих. Сам так выбрал. Тальвар продолжал носить полупустую склянку с ядом и не врал про быструю смерть. Он отвязал Бельфора, забрал верёвку с собой и выволок труп на снег, чтобы его поскорей растащили звери. Теперь он должен сообщить новости Семье.       У входа в Убежище Тальвар столкнулся с Арнбьорном. Тот стоял босым на снегу, в одних драных штанах и будто дремал, привалившись к камням. Своих он отличал по запаху, потому лениво открыл один глаз и хмыкнул. Тальвар не хотел начинать разговор и месил снег.       — Ты где был, окорочок?       — В городе. Говорил с Неньей. Скоро за нами придут агенты Императора.       — Нужно было хорошо приплачивать этой остроухой, да? — осклабился Арнбьорн, но как-то вяло, будто у него не было сил на оскорбления и ругань.       Да уж. Но лучше бы они заплатили целителям в Вайтране, чтобы мать слезла с наркотика пару лет назад, когда это только началось.       — Я расскажу остальным.       Арнбьорн скрестил руки на груди и набычился.       — Тебе сколько раз повторять: слушай свою мать и не делай глупостей, — тихо рыкнул он. — Хочешь, чтобы только полсемьи осталось? Помалкивай и жди меня со всеми на кухне. У меня новости для всего круга.       Слабо верилось, что Арнбьорна действительно волновала вся семья и возможность потерять половину. Тальвар послушался больше из любопытства, вдохнул чистый воздух, нырнул за Чёрную дверь. Уже в коридоре сизые дымные лапы полезли к нему под кожу. Он никогда так быстро не пробегал путь до воды. Даже здесь, среди пещерной влажности и запаха грибов и паслёна, ощущалось сахарное послевкусие. Из левого рукава Убежища доносился смех и характерные звуки карточной игры. Либо сбор всей семьи затянулся, либо на кону что-то интересное. Остановившись в проходе, Тальвар привалился плечом к стене и оглядел плохо освещённую кухню. На столе помимо старых, истёртых по краям карт стояли две пустых бутылки мёда и пара тарелок с засохшими остатками еды. Слабо пахло апельсиновыми корками, лежащими горкой в миске. Фестус спал на сложенных руках, остальные играли: Назир и Габриэлла с одной стороны, Бабетта и Визара с другой. На кону было письмо, присланное птичьей почтой. Скажи он им, что Пенитус Окулатус придут с огнём и мечом, половина из них просто исчезнет. Он вычеркнет Бабетту, которую ненавидит всем существом, полубезумную от предсказанной ей смерти Габриэллу и сморчка Фестуса, называвшего его за глаза бездарем и магическим нулём лишь за то, что стихийная школа ему не давалась. Оставался ещё Назир, годами хранивший своё прошлое при себе. Любитель позволять себе жестокость на тренировках, и причина пары ужасных шрамов и переломов, стоивших Тальвару целое состояние, чтобы от них избавиться.       — Чего в проходе встал?       Тальвар ввалился в кухню от толчка в плечо, и Арнбьорн прошёл к своему стулу, жалобно заскрипевшему от свалившегося на него веса. На стол полетело раскрытое письмо, и маленькая ручка Бабетты тут же смела его.       — Храни нас Ситис! Мать Ночи уцелела! — воскликнула она, вылупив глаза и прижимая руку к груди.       Письмо выхватил Визара.       — С-скоро будет здесь со своим Храни-ителем.       Тальвар отступил во тьму коридора, ощущая, как похолодело лицо и руки. Восемь лет ни от кого не было и слова. Зачем Хранитель скрывал Мать Ночи всё это время? И… Но… Подумать только! Догматы, традиции, порядок. Всё это просто вернётся… сюда?! Без боя?! Да они перегрызут друг друга ещё до того, как окулатус их найдут!       Под общий гомон никто, кроме Тальвара не заметил, как Назир взял письмо и ушёл на верхний ярус. Ловкий гад опять хотел присвоить себе контракт. Тальвар бросился за ним.       — Хочешь сам подзаработать или отдашь любимчику? — бросил Тальвар в спину Назира, когда нагнал его.       — Я отдаю контракты тем, кто лучше всего подходит для исполнения. Чего ты хочешь? — спокойно поинтересовался Назир, сверля Тальвара нечитаемым спокойным взглядом карих коровьих глаз.       — Узнать что в письме и от кого оно.       Назир расправил бумажку и прочёл:       — «Возможный контакт в Данстаре: Равам Верети — капитан Черный Шторм. Груз измельченной соли пустоты. Торопитесь, сделала всё возможное, чтобы задержать корабль. Камала».       — Соль?!       Что бы только Тальвар не сделал, чтобы вернуть старинные технологии. Сколько раз он обсуждал с матерью зачарованную броню, что раньше выдавали каждому в Братстве. Черную, невесомую как тень, искусно зачарованную так, что при должной сноровке позволяла буквально исчезнуть. Разумеется, она не могла отразить клинок или спасти от холода и была скорее последним рубежом защиты, шансом на спасение. Но они потеряли не только зачарователя из Семьи, но и всю соль пустоты, хранившуюся в Вейресте и под статуей в Бравиле. А цены на неё не позволяли купить её в достаточном количестве, даже чтобы ставить эксперименты по зачарованию для восстановления технологии.       — Астрид запретила тебе покидать Убежище. — Назир погрозил Тальвару пальцем.       — Кто, кроме меня, захочет этим заниматься?       — Ты оспариваешь приказ Астрид.       — Я делаю всё ради Братства, и не стану ждать, пока возможность ускользнёт меж пальцев или кто-то посчитает, что оно того не стоит! Дай мне перечитать письмо, я так лучше запоминаю.       Бумажка хрустнула в кулаке Назира.       — Сам разберусь, — с досадой поморщился Тальвар и направился доставать собранные вещи из-под кровати.       Вот бы он мог обсудить всё происходящее с Филиси, выговориться. Забыть об угрозе, об изменениях в расстановке сил. О возвращении Догматов. О Ярости Ситиса и причине, по которой она не объявилась. О Слышащем, что мог бы увести Братство в Данстар одним приказом, и пусть бравые окулатус морозятся по лесам в поисках теней.