Тёмная пляска

      Клятые целебные травы! Казалось бы, если ты не одарён магией восстановления, припарки из пушицы и корень болотного аира — лучшее, что может случиться, если ты в беде. За годы на имперской службе Арктур выучил одно: денег на очищенные безвкусные зелья нет. Купи разок, побалуй себя и сдохни, расточительный кретин. Вынужденный постоянно жевать, пить и прикладывать травы, их запах он не выносил. А в «Ваунете» как назло всё источало жёлтый бальзамический смрад зверобоя.       От бессонницы в голову лезло всякое. Например, каким чужим и безликим стал Сиродил. Города, дороги, деревни, люди — всё слилось в один поток мутной дряни и скоро его будет выворачивать от этой серости. И внутри не останется ничего, и это ничто преподнесут Империи, и ей будет наплевать. Потому что она пережевала сотни таких же и ещё пережует в тысячи раз больше. Твари обливионские, когда он спал в последний раз? Ведь всё же сделал для безопасности: комнату снял на чердаке, дверь была в полу, а на ней лежала доска, превращающаяся, когда нужно, столешницу. Поверх стояла кровать. Окно он зачаровал и поставил ловушку. И всё равно не мог уснуть. Перина была такой чудовищно мягкой, что казалось, в этой постели его точно убьют. Он так крепко закроет глаза в этом комфорте, что не проснётся. Через вечность, потраченную на попытку успокоиться, Арктур лёг на холодный пол и закрыл глаза. Техника медитации, которой обучали окулатус, и правда позволяла почти не спать и отдыхать даже стоя. Главное, давать телу передышку, чтобы не развалиться на куски. Но он и правда уснул, настолько крепко, насколько мог в последние годы.       Иногда, он понимал, что спит. Как сейчас. На нём была облегчённая имперская броня, больше похожая на одеяние для шлюхи. Рукава едва прикрывали плечи, и было видно, что нет ещё меток Окулатус на запястьях: кожа чистая, в рассвете слегка тронутая средне-сиродильским золотым загаром. Пальцы ровные, без выбитых суставов, а ладони, хоть и не мягкие, но лишь слегка мозолистые. До первой сломанной и неправильно сросшейся кости ещё полтора года. До шрама, похожего на выгрызенный волком кусок мяса — три. До потери себя — пара месяцев. До сумасшествия, одновременно похожего на похотливый кошмар и единственного, что помогало держаться в моменты полного омерзения к себе, — не больше десятка минут.       Туман, похожий на рыхлую вату, отделился от просаживающейся под ногами земли и уже плескался на уровне щиколоток вместе с пологой цепкой травой. Даже столь близкий к Сиродилу Гидеон уже был болотом. Забавно, но настоящей гнилой трясиной оказались люди: шесть человек, с которыми он делил лагерь в лесу. Он не был уверен, что действительно понимал случившееся. Они были в городе — зашли за припасами, а потом в лагере его «собратья» как с ума посходили. И если одни несли параноидальный бред, то двое признались, что Аркус Варен желал его смерти. В тот момент Арктур не думал головой, планирование и политические игры отошли на второй план, и он испугался, что умрёт, заколотый «собратьями» где-то в болоте. А единственному человеку, которому не наплевать на него — не скажут и слова.       Он убил их всех.       Саму схватку Арктур помнил смутно, в памяти остался только туман и гнилостный запах сырой земли. Когда шестеро несостоявшихся окулатус лежали мёртвые в молочном облаке, он терял оружие и плёлся на возвышение, к холму, поросшему буйными бесформенными кустами смородины. От дикой влажности и жары Арктур задыхался. Единственное, чего он хотел — снять с себя собственную просоленную шкуру. Шаг и ещё шаг. Он поднимал глаза и видел… её.       Она снилась ему в стольких вариациях, снова и снова, что это стало безумием. Иногда, напрягая память, Арктур был готов поклясться, что и не видел женщины вовсе. Логика объясняла и её внешность, и невозможность появления женщины рядом с их лагерем. И, возможно, он пострадал, как и его «собратья», и попросту бредил. Иногда, когда тело требовало разрядки, этот сон становился настоящим непотребством. Потому что он доходил до вершины холма и прикасался к волосам незнакомки, пропускал между пальцев чуть влажные тёмные, как мокрая древесина, кудри. Черные глаза девушки хитро блестели, и она улыбалась, хотя лицо её выглядело бесстрастным. От этого по телу разливалось томление, мешавшее вдыхать и так неподдающийся воздух. Он прикасался к северно-белой коже, усыпанной мелкими родинками и десятком веснушек на переносице и скулах. Едва соображая, что творит, трогал закрытую высоким воротником шею, плоскую грудь, вжимал девушку в дерево, чтобы опуститься перед ней на колени и содрать верхнюю юбку. Ткань — зелёная как листья дуба, падала и исчезала в траве. Единственной преградой оставалась льняная нижняя юбка, под которой угадывались очертания вставшего члена… И он просыпался. Как всегда. Весь мокрый и возбуждённый. Разочарованный. Пока она оставалась ею, это была почти не измена. Пока она была отдалённо похожа на Келя, он умирал от желания. Потом его нужно было «превратить» в того, кому всегда принадлежало его сердце. И иногда Арктур мог получить долгожданную разрядку. Когда удовольствие испарялось, оставалась только душевная боль. А потом он ненавидел себя и старался не спать.

***

      Кабинет главы Пенитус Окулатус больше напоминал пещеру огра, питавшегося книжной плесенью. Минута пребывания в нём уже рисовала в воображении Арктура, как на нём растут грибы.       — Командир Маро, в оке, что на нашем гербе, застряло три бревна. — Он распрямил указательные пальцы, высвободив их из замка, и указал стрелкой на ало-золотой гобелен на противоположной стене. — Смею предположить, именно это помешало вам заметить, что он лжёт.       Маро оторвал взгляд от приказа, который только подписал, и набычился: тень от его прямых толстых бровей почти полностью утопила глаза.       — Легат Варен наследник Советника.       Что размещало его желания всего-то на три ступени ниже императорских. И если он хочет сопровождение высшего уровня, то получит? Не-ет, он что-то нарыл на тебя.       — А талосопоклонники мечтают подтираться мордами талморцев, — огрызнулся Арктур. — Сегодня день очевидных изречений?       Маро начал закипать: колкости походили на отказ выполнять приказы, что заставляло черные, чахло висящие усы командира подёргиваться от бычьего дыхания. Это шевеление могло забросить Арктура в такое место, что шахта квама покажется королевской опочивальней.       — Смотри, как бы тебя целиком не запихали в жопу Талмору, — выплюнул Маро.       Можно подумать, они все здесь не прописаны по назначению. Кель, что же ты! Устал писать письма и вежливо просить о встрече? Следовало ожидать, оставляя без ответа приглашения на официальные мероприятия и сообщения через третьих лиц. Надо было приехать на праздник в честь рождения его младших наследников — близнецы, никто не ожидал, но всё равно бы не успел.       Маро закончил с документами, отодвинул их на край стола и одёрнул рукава до запястий, скрыв под алым поддоспешником давно побелевшие шрамы.       — Отчитывайся каждую неделю. Напоминаю: на случай, если рядом с Вареном ты вдруг вспомнишь о своей давно сдохшей причастности к аристократии.       Глумливый смешок командир не скрывал, как и откровенную нелюбовь к навязанному Советником подопечному. Ожидали, что он помрёт, запросит пощады или сбежит. Единственная возможность отомстить им была, разве что, пережив обоих.       Арктур поклонился; Маро отослал его, устало махнув рукой. Дверь за спиной тут же закрылась на ключ, и Арктур затаился. Что-то тяжёлое двигалось по полу в кабинете, должно быть тайник с книгой, в которую командир занесёт его отбытие в Скайрим. Кель всегда любил север.

***

      — Эй! — прикрикнул Арктур и натянул поводья.       Шелковица, почуяв его слабину, гордо прошла поворот к загородному поместью Варенов. Пришлось сделать два круга по жухлой от заморозков траве, но лошадь пошла в гору, к распахнутым воротам. Одного из стражников Арктур узнал и кивнул, не ожидая вопросов.       Двор изменился, казалось в нём не осталось ни единого острого угла. Исчез ромбовидный фонтан с девой в шелках, недалеко от входа пристроили овальную веранду в эльсвейрском стиле. В сглаженных нишами углах прятались высокие пузатые вазы, расписанные цветасто и будто бы небрежно. Всё, что можно было покрасить, приобрело оттенки куркумы, остальное восполнил солнечный анвильский мрамор. Когда он уезжал, трёхэтажное здание походило на казарму, обнесённую каменной оградой. Знамёна и флаги подыгрывали образу. Кажется, женская часть семьи Варенов взяла своё. Как отрадно знать, что его враг начал сдавать позиции.       — Я не верю глазам!       Арктур вздрогнул, услышав, узнав и прочувствовав родной голос всей душой. Кель. Спешившись, он обернулся и, не успев среагировать, оказался заключён в крепкие, удушающие объятия. Он едва ли не утонул в хватке, уже забыл и отвык от того, какой Кель нордски-огромный, кучерявый и светлый. И беспардонный, будто собственник: похлопал по плечам, погладил руки, обнял ладонями лицо, растрепал волосы. Разве только не поцеловал на глазах болтливой прислуги. Это приветствие обезоружило Арктура, он не мог и слова сказать, только кусал губу и не знал, куда себя деть в этом новом мире эльсвейрской этники и аристократической благостности. Зато, Кель знал, что делать. Едва отпустив, снова обнял.       — Благие Девять! Ты дома, — едва слышным шепотом в ухо. — Будь моя воля, я бы никогда, никогда тебя отсюда больше не отпустил.       Кель разжал руки, но всё равно стоял преступно близко. Его глаза сверкали как мокрый янтарь на солнце. Он весь светился так, будто единолично выгнал всех талморцев из Сиродила или как в дни боёв с чемпионом на Арене. Арктур опустил голову, просто не в силах выносить это зрелище, и заметил свою поношенную пыльную одежду, оставившую на светлом дублете Келя дорожную грязь.       «Вечно тащишь к себе всякую дрянь!» — заорал из недр памяти голос Аркуса Варена.       Арктур едва не начал озираться, чтобы убедиться, что ему показалось. Он изо всех сил старался приветливо улыбнуться, но перед глазами будто всё посыпалось.       — С возвращением, — всё так же мягко улыбался Кель.       Он отошёл погладить Шелковицу и что-то уже ворковал ей, тут же распустившей уши. Момент передышки Арктур пытался применить по назначению: выкинуть из головы обливион своего выживания, смешавшийся с мыслями о нормальной, достойной жизни Келя, в которой у него жена и дети, дом, служба на благо Империи — но та, о которой можно с гордостью говорить за бокалом вина. Ему здесь не место. Зря вернулся. Зря позволил Келю так радоваться, ласкаться и думать, что между ними хоть что-то ещё могло быть по-старому.       — Позаботьтесь об этой красавице, — крикнул Кель конюху, стоящему в другом конце двора.       Арктур и не помнил у него такой лужёной глотки. Имперский легат. Он повторял это про себя снова и снова. Кель изменился, возмужал: в движениях и в голосе проступало нечто закалённое. Это было приятно видеть. И Арктур запретил себе сравнивать их становление. Довольно.       — На письма не отвечал, все приглашения проигнорировал... Император без тебя и шагу ступить не может?.. — заворчал Кель, когда увели Шелковицу.       — Будь это правдой, ты бы не смог заставить Маро плясать под твою дудку.       — Не перебивай, я не закончил. Матушка тебе писала, мог бы на её письма ответить. Мои дети тебя в глаза не видели.       — Как и твоя жена, — ядовито заметил Арктур.       Проклятье! Он что, разучился разговаривать с родным человеком, не желавшим ему зла и не пытавшимся подставить или получить выгоду? Он затаил дыхание, ожидая резкости в ответ.       — Это политика, — пожал плечами Кель. — Не повод для ревности.       — Столько времени было, мог бы её полюбить.       Будто какое-то чудовище говорило его ртом, превращая момент единения в словесное побоище.       — Я и полюбил. В моём сердце есть место для всей моей семьи. Мои чувства к тебе не изменились. — В золотых глазах Келя светилось искреннее тепло, и он с поразительной лёгкостью игнорировал злые уколы. — Арса восхитительная, ты бы знал это, если бы присутствовал на нашей свадьбе или хоть раз спросил бы меня о ней. Ладно, к нам направляется ещё одна женщина, с которой тебе в любом случае придётся познакомиться: моя наставница.       Арктур обернулся — через ворота прошла высокая, тощая как весло имперка, ведя под уздцы мощного приземистого конька в яблоках.       — Приветствую! — издалека крикнула она и кинула поводья подбежавшему мужику, забравшему и тяжёлую сумку из её рук.       Оправив серую дорожную одежду, женщина подошла к ним и, сощурившись вдаль, посмотрела на тонконогую породистую Шелковицу, которой точно не понравится Скайрим.       — Позволь представить тебе Дизерту Маллиус, — проговорил Кель, сделав красивый жест в сторону совершенно неблагородно выглядящей имперки, — приближённого агента генерала Туллия. Задиру и привереду, что говоря всю правду в лицо, ещё не сдала все имперские тайны первому встречному.       — Арктур. — Он протянул агенту Маллиус руку до того, как Кель скажет что-то вроде «мой любовник, агент Пенитус Окулатус, лорд пары десятков камней на запад от столицы».       Имперка по-военному развернула ладонь и крепко схватила Арктура за предплечье. Её внимательные маленькие глаза тут же впились в кольцо у него на пальце.       — Акавирский перстень лучника, — присвистнула она; от ещё сильнее сжавшейся хватки Арктур едва не поморщился. — Из драконьей кости. Какая дорогая игрушка!       — Это подарок, — он едва смог разлепить губы, чтобы ответить.       — Идёмте в дом, — пригласил Кель и первым исполнил своё предложение.       Арктур вздохнул, заметив конюха, повторившего трижды слово «акавирский». И кому ты его понесёшь, скотина? Он повёл плечами, сбрасывая оцепенение, и вошёл в дом.

***

      Чего у Арсы Варен было не отнять — обаяния. После довольно напряжённого ужина, во время которого говорила, похоже, только Маллиус и иногда Кель, все собрались в гостиной. За окнами в истинно сиродильской чернильной ночи мерцали бесконечные звёзды. Леди Варен щебетала о детях, пока Арктур критически оценивал её мягкую внешность. Как же раздражали её безвольные капризные губы! Леди Арса светилась — ещё бы, наконец, подарила Келю сына. Терсий уже сейчас был похож на отца и разделял с ним доставшиеся редгардские корни: курчавость волос, и медовый цвет глаз. Аркус Варен походил на скалу: черно-серый и невыразительный, и в чём преуспел, кроме войны, — выбрал прекрасную супругу. Кель тоже выбрал прекрасно, но леди Арса чудовищно походила на его отца, и Арктур невзлюбил её моментально. Пока она находилась рядом, говорила и улыбалась, было терпимо, он чувствовал расположение к ней — не мог укрыться от её тепла. Но стоило отвернуться, в голове даже их имена: Аркус и Арса — вызывали приступ ревности и злости на себя.       — Келий, родной, разговори, пожалуйста, брата. Ему совсем скучно с нами, — Арса положила руку на колено сидящего рядом с ней Келя, и он улыбнулся так, что Арктур был готов поклясться: на месте его черного сердца теперь зияла дыра.       Кель любил её! Он мог позволить себе такие взгляды и выглядеть настолько счастливым и одомашненным. Они были счастливы. Он не должен был приезжать, не должен был… не должен… Арктур поднялся с кресла и поклонился леди Варен.       — Прошу меня простить, — он прервал попытку Келя заговорить. — Я…       Он будто увидел себя со стороны в компании скамповых лордо-леди, и его замутило. Он не мог вписаться: стены, бархат обивки, дорогие свечи и запах саше от ваз рядом с камином — его сжимало в тиски, будто стараясь выдавить как занозу. Он посмотрел на Реса Влинормана — брата Арсы, перевёл взгляд на Амалию Мотьер, на руках которой сидела Маллия — старшая дочь Келя.       — Это от перемены климата, — влезла Дизерта Маллиус. — Вам бы вернуться к себе и поспать. Я провожу.       Маллиус подпихнула его, и Арктур был благодарен. Стараясь не бежать, он вышел в полутёмный коридор.       — Что, окулатус, допекают аристократы? — спросила Маллиус, когда они пересекли почти весь дом и оказались равно далеко и от гостиной, и от спален.       Что ответить он не знал. Маллиус пожёвывала губами, и её длинное лицо казалось ещё более неказистым. Если бы Арктур не сцепил зубы до тупой боли в челюсти, сказал бы, например, что несколько месяцев назад пожирал жареного злокрыса с удовольствием. Или что знает каково, когда в одежде и волосах заводятся насекомые. Он зашивал на себе рану от булавы, жил в лесу и коротал время, глядя как отрастали два выдернутых с мясом ногтя. И всё это за последние полгода. Он упивался тем, что выживал там, где помирали другие. И люди в той гостиной никогда не смогут этого понять. Что он должен ответить Маллиус? Она же понимает. Должна понимать, раз является рукой одного из генералов.       — Меня, как и Вас.       Маллиус хмыкнула, а её взгляд опять упал куда-то вниз. На кольцо. Те, кто хоть что-то понимали, всегда смотрели на него.       — Я скажу Варену ехать завтра. Надеюсь, поддержите.       Арктур кивнул, он и сам поскорее убрался бы. Кощунство, что уютный дом угнетал не меньше, чем дом-казарма.       Через час Арктуру надоело искать по третьему кругу тайники в комнате. Он посидел на кровати, подвигал чернильницы на столе, поискал хоть что-то знакомое в «его» комнате, но остались только стены, да пол с потолком. На подоконнике стояли свежие цветы: голубые, как глаза Арсы, которая, наверное, могла бы быть автором этого букета. Она растит детей и собирает цветы. Хорошая жена. Он скоро захлебнётся собственным ядом!       Арктур покинул комнату и без цели принялся бродить по коридорам. Его научили ходить бесшумно, а ковры превращали его поступь в шаги призрака. Разумеется, эта прогулка не могла кончиться хорошо. Он понял это, услышав голос Маллиус, её фамильярность и спокойную речь Келя ей в ответ. Он не хотел подслушивать. Не должен был. Должны же оставаться границы для любимого человека. Но нет. Он спрятался в нише у окна, где его надёжно скрывала бархатная портьера. Проблема, по крайней мере о которой в открытую говорила Маллиус, была в кольце. «Собственнический символ».       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Кель, когда Маллиус прервалась на секунду в своей запальчивой речи.       — Самое очевидное, дубина. Скажи ему снять.       — Это подарок, не мне решать, как он им распорядится. Тем более это кольцо лучника. Оно полезное.       — Даже твой отец понял, что это не только кольцо лучника. Или ты думаешь, что твой брат-любовник оказался у окулатус случайно?! Его отправили на смерть.       — Глупости. Служить Императору и Империи — это честь.       — Разумеется. Ты вычитал это в настольной книге «Как любить свою страну и её правителя». Ты думал о том, как окулатус служат Империи? Ты задумывался о том, что это за люди? Келий, их выбирают из лучших проверенных годами легионеров с определёнными… отклонениями. Они готовы на всё: нет ничего, что остановило бы их на пути к цели. Убийства, воровство, подставы, некромантия. Они психопаты. И среди этих ненормальных идёт жёсткий отбор. Человек, которого твой отец отправил служить Империи и чудовище, которое выжило и вернулось — это разные люди.       — Ты ошибаешься.       — Проклятье! Ты опять не слышишь то, чего слышать не хочешь. Послушай меня внимательно. Ты можешь не пережить осознание на примере. Раз он носит кольцо, должно быть сильно к тебе привязан. А представь, просто вообрази, что ты его отвергнешь, или он подумает, что это случилось. Что он сделает?       — Дизи, прекрати. Я знаю Арктура всю жизнь. Я люблю его.       — Ты любишь лорда Арктура Никеля — человека без чести, убийцу, вора и некроманта на службе у Империи?       — Не смей!.. — рык Келя взвился и оборвался. Слышалось только его тяжёлое дыхание.       — Келий…       — Ни слова больше, если не хочешь, чтобы этот разговор закончился дуэлью.       После молчания и тишины вдалеке хлопнула дверь; кто-то спустился по лестнице. Арктур поднял руки к лицу — на ладонях остались следы от ногтей, пальцы мелко дрожали. Всё вокруг плавало в тумане…       … Воздух пах болотом, сырость въелась во всё и захватывала и их. В сумерках Арктур ощущал себя близоруким, а утреннее солнце вместо ласки поджаривало, и казалось, что они варятся в котле. Кроме густого щебета ухо резал визг особенно громких птиц, начинавших своё «пение» через пару часов после полуночи.       Он стоял в стороне, слушая как его собратья, не стесняясь, обсуждали его. «Аристократишка, бездарь, не прошедший подготовку в Легионе…»       — Не могу поверить, что Маро тебя одобрил.       — Мне насрать, во что ты можешь или не можешь поверить, — огрызнулся Арктур.       Недели, месяцы. Из десяти их осталось семеро и то, что Арктур ещё дышал, не давало окулатус покоя. Их с Келем тренировали бойцы Арены, лучшие из лучших — выжившие. И то, что его стали окружать, Арктур понял едва ли не раньше, чем это произошло. Они желали ему смерти. Он. Это. Знал.       — Назад! — последняя попытка. Да, никто не узнает, если он умрёт, но и он не умрёт, умрут они. — Если вы возьмёте в руки оружие, я убью вас.       Арктур услышал смех и скрип натянутой тетивы. Как долго они это планировали? Почему не задушили во сне? Они правда верили, что он беспомощный. Арктур знал их вдоль и поперёк. Знал, что Марк без щита не представлял угрозы, что Сервил не попадёт в него из лука даже с десяти шагов, а его младший брат едва дышал из-за сломанных рёбер. Арктур ненавидел их, так же как и Аркуса Варена. Он часто думал и воображал как их убьёт. Он никогда не подозревал, что это будет так просто. Метательные ножи, кинжалы, короткие клинки. Они думали, что дистанция важна. Они думали, что могут убить его в бою. Грустная для мёртвых окулатус правда была в том, что Арктур не умел выживать, и брось они его без денег и оружия в лесу, он умер бы с куда большей вероятностью. Арктур месил туман, не видя куда ступал, и несколько раз давил валявшиеся в мокрой траве трупы. И смеялся. Боги, как же ему было хорошо! Настолько, что он не сразу заметил стрелу в боку. Кровь текла по доспеху, по голому бедру и затекала в сапог, и так мокрый от постоянной сырости.       Сперва он ощутил взгляд. Нет. Он понял, что на него уже долго смотрят, это совершенно иное ощущение. В него вглядывались. Арктур поднял глаза на холм и увидел девушку. От ужаса, что его застигли за совершением убийства, он похолодел. Прошла вечность, пока он понял, что девушка не кричала, не двигалась. Она любовалась, приоткрыв рот. В её правой руке, облачённой в белую перчатку, был длинный, сильно сужавшийся к острию кинжал. Едва уловимым жестом, она убрала оружие в ножны и улыбнулась. Арктур не хотел её убивать. И знал, что она знала каждую мысль в его голове. Знала и не напала, продолжая смотреть с интересом. Восхищением. Принятием… … которое он никогда не получит от Келя.