Откровения

Кажется, ему вовсе не двадцать шесть. Бесконечные ручейки стекают по стеклу. Ветер то и дело меняет их направление, пододвигая, но их место тот час же заменяют новые. Ручейки вливаются друг в друга, создавая мутную стену воды, отчего отражение Шивона в окне совсем расплывчато. Он невидяще смотрит сквозь завесу дождя, а одинокий свет ночника никак не может разогнать наступающий сумрак. Шерстяная вязаная кофта ничуть не согревает, и холод кулона на груди проникает сквозь ткань, касаясь кожи, посылая неприятные мурашки по всему телу. Спина затекает от скрюченного положения, но хочется съежиться еще сильнее, вжаться в себя, стать меньше, незаметнее. Снять, наконец, это кольцо, которое уже нескончаемых девять лет он не может снять ни одним из известных ему способов. Тогда, в детстве, на все было наплевать, и даже если мечты оставались мечтами, от этого не становилось необъяснимо горько. Теперь же, в настоящем, заходишься в страданиях, плачешь, перебираешь бесконечно фразы, которые заготавливал заранее, и которые теперь уже больше никогда не понадобятся. Никому уже не докажешь, не покажешь, что ты не такой, каким кажешься, что на самом деле ты совсем другой. Да и никто не разрешит это сделать, даже пытаться бессмысленно. Он стал рабом сознательно, винить некого, да он и перестал уже давно. Его второе лицо врезалось в память, временами предавая своего хозяина, заставляя его самого верить, что оно – его настоящее. И заглядывать внутрь самого себя – себе же дороже. Там остались лишь страхи, а им нельзя сталкиваться со своим страхами, оставаться с ними один на один. Нельзя задумываться, нельзя показывать, что тебя что-то беспокоит, что у тебя что-то болит, что у тебя проблемы с семьей. Конечно, ведь их могут в любой момент сфотографировать, а грустное выражение лица никому не понравится. Хорошо бы уметь владеть собой. Вот Чонсу в полной мере овладел этой способностью. Сколько бы ни старался, Шивон не может найти ни одной фотографии, которая могла бы выдать парня. А уж у Итука есть, что скрывать от общества. Но нет, даже если не улыбаются его губы, то глаза точно положительно меняют настроение фотографии. Глаза не отражение души. Кто вообще придумал эту чушь? Хотя не поэтому ли многие айдолы носят длинные челки? Наверное, чтобы хоть как-то скрыться за ними. Шивон делает вздох и задерживает воздух. Сердце замедляется. Теперь не мешает ни шум дыхания, ни долбящий на нервы стук сердца. На оставшиеся нервы. Да, они уже все неизлечимо больны. Потому что нельзя оставаться здоровым, когда нельзя расслабиться ни на минуту. Все время начеку. Все время в напряженном состоянии. Все время ждешь подвоха, нападения, сумасшедших криков бешеных фанатов. Когда в душе со слезами умоляешь после пятнадцатичасового перелета хотя бы на некоторое время оставить в покое их группу, не преследовать их на машине, подрезая и вызывая очередной приступ страха у Кюхена. А снаружи продолжаешь улыбаться и со смехом получать тычки и толчки, чтобы ночью в ванной обнаружить новые синяки и царапины. После недавнего концерта Хекдже еще несколько дней дергался, а порез на руке никак не хотел заживать. Шивону иногда становится страшно смотреть в зашуганные, забитые, бегающие глаза одногруппников. Их тела не принадлежат им. Такое странное ощущение, когда тело вроде твое, но ты смотришь со стороны, как его купают в ванной с оздоровляющей морской солью, как его массируют и натирают эфирными маслами, заботятся о ровном загаре, о блестящих ногтях, о равномерно накачанном прессе и бицепсах, об отсутствии волос, прыщей, засосов. Но все эти манипуляции не для тебя, никакого наслаждения, отдыха, расслабления ты не получаешь, - ты ведь смотрел на все это со стороны. Твое тело берегут для фанатов, для папарацци. Не дай бог предательский засос засветится на какой-нибудь фанбазе. Любовь и секс не для таких, как они. Они даже не сосуд, в котором есть содержимое, способное на чувства. Они – просто тело, за которым ухаживают и берегут как зеницу ока, только тело, которому не присущи настоящие человеческие эмоции, тоже требующие хоть немного заботы и ласки. Поэтому у каждого из ребят на себя есть всего несколько часов в месяц. Не сказать, что такая жизнь проходит бесследно для их психического состояния. Оглядываясь на прошедшие годы, Шивон с уверенностью может сказать, что они почти все изменились до неузнаваемости. Конечно, об этом в курсе только они вдесятером. Шиндон не в счет. Он догадывается, без сомнения, но ему не приходится скрываться в той степени, в какой это требуется остальным. Они все стали своими подростковыми противоположностями. Шивон выдыхает и быстро набирает полные легкие воздуха, потому что в голове уже все смешалось из-за его недостатка. В висок начало что-то долбить. Надо что-то сделать. Найти таблетку, запить ее алкоголем. Но разогнуться нет сил. Его снова и снова подкашивает и прижимает к земле знание того, что с собой делают такие близкие ему люди. Если бы он не был бы таким наблюдательным, если бы его сердце так не болело за друзей, если бы он не пытался хоть как-то помочь им.… Если бы, если бы. Все началось с того, что они стали стажерами в агентстве, погрузились в черную дыру интриг, подножек, сплетен, тотальной эксплуатации. И чтобы выжить, приходилось подстраиваться. Одно разочарование шло за другим, мифы разрушались, глаза теряли наивный блеск. Все это накапливалось, и щедро приправленное бесконечными изматывающими тренировками, систематическим недосыпом и всесторонним моральным прессингом, грозилось в один прекрасный момент прорваться, вылиться в нечто с размахом, присущим им. Так и случилось. Словно неизлечимая болезнь стала скашивать их одного за другим. Кто-то впал в затяжную депрессию, кто-то замкнулся в себе, кто-то пытался решать свои проблемы алкоголем, кто-то – беспорядочными связями. И это еще не самое худшее. Про темные увлечения некоторых Шивон старался лишний раз не вспоминать. И дело совсем не в том, что он не одобрял их и пытался как-то докричаться до друзей. Нет, он еще как пытался, он перестал бы уважать себя, если бы сидел сложа руки. Но он вполне отдавал себе отчет в том, что все эти отклонения закономерны. Они еще те борцы, все до единого обладают стойким характером. Но человек не может всегда оставаться сильным, хоть иногда ему нужно и можно давать слабину, делиться своими страхами, доверчиво опираться на плечо родного, любимого человека или друга. Им же это противопоказано: показываешь свою слабость – выбываешь. Твое место пустым не останется. Поэтому свои слабости они скрывают очень тщательно, до такой степени, что даже не могут с уверенностью сказать, чем занимаются их одногруппники в те самые несколько свободных часов. Мужчина громко вздыхает и, наконец, заставляет себя подняться на ноги. Сколько раз он уже зарекался впадать в подобные размышления, да и в размышления вообще. Он бредет по направлению к ванной, с трудом удерживая равновесие. Там включает холодную воду, несколько раз плескает себе на лицо и долго смотрит на свое отражение в зеркале, следя, как капли воды падают с мокрой челки на ресницы, а потом беззастенчиво прокладывают свой путь по его лицу и разделяются на маленькие капельки, когда достигают щетины. Шивон опускает голову, и взгляд его автоматически останавливается на кольце. Его крупная рука покрыта выступившими венами, и тонкое серебряное кольцо просто несуразно смотрится на безымянном пальце. Оно такое же нелепое, как и его любовная история, которая закончилась в тот момент, когда он связался с шоу-бизнесом. Хотя тогда он еще этого не осознавал. Бился, надеялся, что все образуется, пытался не дать просочиться той подлой мысли, пониманию, что их любовь истончается, сходит на нет, умирает, погребенная под ворохом комплексов, внезапных разногласий и социальных барьеров. Он был терпеливым за двоих, балансировал на грани, разрываясь между агентством, одногруппниками, родителями и любимым человеком, но так и не мог угодить никому. И он разрывался изнутри. И это было самое невыносимое. А как можно выбрать между двумя вещами, к которым всеми силами стремится и сердце, и душа? Как можно выбрать между любовью и мечтой? Когда даже разум отказывается искать более рациональное решение… Когда невыразимо больно даже задуматься о том, что процесс необратим, и невидимый, но важный кусочек тебя так или иначе вырвут без наркоза. В их истории, как ни странно, он готов был продержаться дольше и пойти дальше. Но люди не умеют читать мысли друг друга, а полностью открыться – значит переступить через свою гордость и кучу других условностей, без которых людям жилось бы намного легче. Его любовь ушла первой, так и не узнав, что он уже почти был готов пожертвовать своей мечтой. - А выбора у меня и не было, - Шивон произносит своему отражению. – Какой, к чертям, выбор, когда я даже не успел его сделать, но жертву все равно заплатил?! Черты его лица до неузнаваемости искажаются, и в порыве злости на себя и на такой несправедливый мир он врезает со всей силы кулаком в зеркало, которое тут же трескается, и несколько осколков отваливаются, со звенящим стуком падая на дно раковины. Боль простреливает руку, но это еще сильнее подстегивает Шивона, словно наркомана, готового убить за еще одну дозу. Он хватает осколок окровавленной рукой и чиркает по пальцу с кольцом, будто стремясь отрезать его вместе с ненавистным ювелирным украшением. Осколок зеркала оказывается не острым, и на пальце только выступают капли крови, но Шивон продолжает полосовать плоть, превращая ее в рваные лохмотья, пока до его слуха не доносится звонок телефона. Мужчина замирает, очнувшись, и несколько секунд приходит в себя, потом с ужасом смотрит на свои руки и автоматически выпускает из пальцев осколок. Мобильный продолжает звонить, и Шивон хватает с полки лицевое полотенце, которым быстро обматывает руку с порезанным пальцем, а руку с разбитыми костяшками опускает под поток воды, смывая кровь. Затем торопливо направляется в гостиную, где на столике вибрирует телефон, и поднимает трубку. - Хен. Кюхен. - Хен… Прошу, приезжай в общежитие. Здесь нет никого. Хен, пожалуйста, я… Я сделал что-то ужасное… Кюхен плачет, Шивон слышит через трубку его всхлипы и обещает приехать. Потому что в этот момент осознает, что не может собрать себя по кусочками, которые он так заботливо собирал уже столько лет, и которые теперь просто не подходят друг другу, но у него есть его одногруппники, почти его родные братья, и это чуть ли не единственное, что у него осталось. И хоть ребята мало знают о слабостях друг друга, он, Шивон, в курсе того, что пришлось пожертвовать каждому из них, чтобы добраться до вершины, на которой они сейчас находятся, и скольким они продолжают жертвовать, чтобы не упасть и не разбиться. Если он не может собрать воедино себя, то хотя бы попытается облегчить жизнь близким ему людям. Только облегчить. Потому что спасти уже никого нельзя.