Откровения

Шивон наспех с шипением дезинфицирует свои раны, заклеивает их несколькими пластырями, хватает с полки ключи и буквально запрыгивает в машину. Он обнаруживает Кюхена в его комнате, склонившегося над рабочим столом. На нем одет белый костюм, голову подпирает рука с дорогими часами, а с волос капает вода. Из-за этого положения Шивон сначала не замечает, что вместе с водой капают слезы. Замечает он их только потом, когда младший поднимает на него свои покрасневшие глаза и шепчет: - Я убил его. Шивон застывает, не в силах вымолвить ни слова, раздираемый принципами и чувствами, рациональностью и дружбой. - Я убил его, убил, убил, убил! – Кюхен закидывает голову назад и воет. – Я убил человека! Шивон, что мне теперь делать?! Я уби-и-ил! А он смотрит на него и не знает, что говорят в таких случаях. Ах, да, обычно говорят «Как ты мог?», «Тебя видели?», «Ты позвонил в полицию?», «Это была самозащита?» и прочую дребедень. Но это не их случай. И Шивон понимает, что все не просто так, но принципы не дают, буквально запрещают ему искать другу оправдание. - Я запутался, я так запутался! Я не хотел! Кюхен поворачивает к нему залитое слезами лицо. Волосы наползают на глаза. Конечно, вот оно. Вот для чего айдолы отращивают челки. Его губы тоже покраснели, он слишком сильно их искусал. Кюхен сползает со стула, прямо на колени. Он похож на сломанную куклу. Мальчик, так рано окунувшийся в жестокий мир бизнеса. Теперь уже мужчина, для которого даром все это не прошло. Горькая ухмылка отныне вечно будет портить его лицо. По крайне мере тогда, когда он будет один на один с собой, в своей комнате. Те самые несколько часов в месяц. Даже если его и обвинят в убийстве, деньги его семьи и слава помогут правосудию закрыть глаза на его проступок. Также как они сподвигли его на это действие. Он не хотел, но моральные принципы притупляются, когда чувствуешь свою безнаказанность. Шивон, наконец, находит в себе силы встретиться с ищущим взглядом Кюхена. Опухшие глаза просят прощения. Руки, словно когти, пытаются оставить отметины на полу. Грудь издает хрипы, а рот – рваные вздохи. Как они дошли до этого? Они незаметно, тихо скатывались вниз, чтобы оказаться на краю. Они разочаровывались и разочаровывали, подводили, ожесточались, теряли человечность, без зазрения совести говорили «прощай», двигались дальше, неискренне и наигранно улыбались, заливали все это алкоголем, и теперь убивали. Может ли стать еще хуже? - Кюхен, я… - Помоги мне, Шивон, прошу… Это же Кюхен. Его солнце, его тихая гавань, его младший брат. Брат, который убил человека. Но это неважно… Совершенно неважно, что он совершил, ведь Шивон пообещал защищать и помогать своим близким, принимать их сторону. Если он отвернется сейчас от Кюхена, что станет с парнем? Что станет с ним самим? Сможет ли он когда-нибудь перестать себя корить? Нет, плевать на религию, плевать на все… Неважно, неважно! Он опускается на пол рядом с Кюхеном и почти невесомо касается его влажных волос. Как он может ему помочь? Ясно, что ему нужна не материальная помощь, не связи и не влияние. Если бы ему требовалось это, Шивон даже не стал бы задумываться. Но он не тот, кто может отпустить грехи, скинуть этот неподъемный груз вины с плечей. Он лишь способен быть рядом. - Ты выпил? – он ободряюще накрывает своей рукой руку младшего. - Да, - Кюхен подползает к нему и судорожно сжимает край рубашки, выбившейся из-под брюк. – Я много выпил. Хотел расслабиться по-настоящему. Ты же з-знаешь, мы три недели работали как сумасшедшие, как каторжники… Он нервно заикается, а Шивон с ужасом понимает, что совершенно не имеет понятия, что ему следует сказать. Мысли бешено откидывают одну клишейную, безжизненную фразу за другой, безуспешно пытаясь найти что-то, что будет достаточно искренним и не сделает Кюхену еще хуже. - И я сидел за столиком, когда ко мне подошел он. Знакомый. Все было нормально. Мы разговаривали, заказали еще по бутылке. Я помню, мы над чем-то долго смеялись… А потом мы вышли из клуба покурить, и… - Кюхен прерывается и трясущейся рукой проводит по лицу, словно сдирая с себя паутину. – И мы опять разговаривали и разговаривали. Взяли с собой бутылки и так и стояли где-то за клубом, где сквозняк не мешал курить. И в какой-то момент он начал катить бочку на айдолов… Ты знаешь, он работал кем-то в стаффе, но особо близко с нами не сталкивался…. И он стал с какой-то агрессией заявлять, что развелось бесталанных айдолов… Говорил, что, мол, понаделают себе смазливые лица и штурмуют агентства… А потом палец о палец не ударив, становятся звездами. Понимаешь, хен? Он сказал, что мы ничего не делаем!.. - Но он же не имел в виду именно тебя… - А ты знаешь кого-то из наших, кто делает работу спустя рукава?! Ты знаешь хоть кого-то, кто не стирается в порошок, чтобы отточить танцевальное движение или высокую ноту? Я был готов самолично врезать всем, когда увидел парня из EXO еле передвигающегося на костылях после концерта! Ты только можешь представить?! Он такой молодой, ему бы наслаждаться своей молодостью, а он все свободное время между графиками проводит по больницам! Господи, да мне не столько за себя стало обидно, сколько за других! Кюхен опускает голову и несколько раз икает. - В общем, он продолжал нести весь этот бред про нашу никчемность… И я даже не мог ничего ответить. Я онемел, во мне кипело негодование, я все думал, ну когда же, когда же он, наконец, заткнется, а он все не замолкал и уже даже перешел на личности… - он замолкает. Шивон поднимает на него взгляд, понимая, что рассказ подходит к своему логическом заключению. Глаза Кюхена стекленеют, и кажется, будто он раз за разом видит перед собой фрагменты той сцены. Но вот он открывает рот и, явно заставляя себя, продолжает: - Я толкнул его в грудь. А он только улыбнулся и сказал: «Правда глаза колет?». И тогда у меня что-то щелкнуло в голове. Я размахнулся бутылкой о стену, она разбилась, но в руке у меня осталось горлышко с острыми краями… И я… Я прыгнул к нему и воткнул это ему в голову! Я воткнул и… Он так удивленно на меня посмотрел… И осел... Так, словно у него просто подкосились ноги… А его глаза не закрылись… Не закрылись! - Кю бросает на Шивона безумный взгляд, хватает его за манжеты рубашки и заходятся в рыданиях. Он рыдает хрипло, с воем, захлебываясь слезами и соплями, дергая Шивона за рубашку, то приближая, то отталкивая его от себя. А Шивон не может оторвать глаз от зашедшегося в муке человека, от зареванного, покрасневшего лица с опухшим носом, от губ, изогнутых в немом крике. Его сердце разрывается сейчас почти также, как и сердце Кюхена, потому что он бессилен, он не может забрать даже часть боли младшего себе. Его больше не волнуют принципы и законы религии. Сейчас он еще четче видит бледные линии шрамов на лице младшего и как никогда понимает, через что пришлось пройти тому, чтобы вернуться к своей мечте. Каждый из них уже давно забросил счет переломам, растяжкам, ссадинам, проблемам с голосом, нервным срывам, приступам истерики. И это сейчас они не выглядят на свои годы. А что будет с ними через лет двадцать – уже начинаешь задумываться, будут ли они в состоянии ходить без посторонней помощи. И что можно ожидать от человека, когда он находится на грани, готовый в любой момент сорваться, загореться он любого несправедливого слова? Они же психически нестабильны. Их нельзя задевать. Он обхватывает Кюхена за плечи, крепко-крепко прижимая к себе, и парень утыкается ему в грудь, отчего его рыдания становятся немного приглушеннее. Но еще долгое время Шивон чувствует, как под рукой содрогается спина младшего. Они сидят, греясь теплом друг друга, и Шивон нашептывает Кюхену ласковые, ободряющие слова, потому что ничего другого он сделать не в силах. Кюхену нужно прощение, ему нужно отпустить груз с души. Но он его простить не может. А тот, кто мог бы – уже мертв. - Все будет хорошо, Кюхен-а. Я здесь, мы выкарабкаемся. Вместе. Или вместе утонут.