Магазин времени не работает

С возрастом Рон перестал быть суеверным, но сейчас ему было страшно думать о доме, чтобы не сглазить, не спугнуть удачу — слишком уж большой путь они с Моной проделали, не хотелось накликать беду одной посторонней мыслью. Маховик втянул их в воронку, и Рон ощутил, как все внутренности подпрыгнули, словно стукнутый об землю бладжер. Сердце тряслось, и не только у него — Мону тоже штормило, но Рон бы считал ее нервозность и по тому, как сильно она вцепилась в его руку. Рон подумал, что если он хочет сохранить равновесие, то ему стоит настроиться на Блишвика, но не успел это реализовать. Под ногами вдруг оказался пол, а перед глазами — пустой офис. С дополнительными столами. Рон даже отсюда видел свой, с рамочками колдографий… Он выдохнул, не в силах поверить, что уже все, дом, его временная линия — всего две недели осталось подождать, куда-то спрятаться и… Что-то внутри екнуло, когда Рон открыл рот, собираясь поблагодарить Эдварда за помощь, но того немного пошатнуло и он мотнул головой, как будто отгонял от себя дурноту, а через секунду… начал происходить какой какой-то пиздец. Их вновь затянуло в воронку, как будто маховик времени заглючило, хотя Рон видел — Блишвик точно не нажимал на рычаг. Мир начало плавить, как предметы на картинах в классе Трансфигурации. Нет, пожалуйста, нет… Пожалуйста… «Нет!!» Вселенная, наверное, хохотала, когда слышала их с Моной внутренние голоса, слившиеся в один. В этот раз они оказались на улице, под подошвами хрустнули сухие листья. Мона по-прежнему висела на его руке, но сейчас Рона это больше радовало. Если они опять попали в передрягу, то вместе хотя бы соберут мозги в кучку и что-нибудь придумают. Опыт показал, что они на это способны. Рон сглотнул и переглянулся с Эдвардом — тот тоже был в недоумении от происходящего. Так, деревья. Стоят почти голые, все опало, но еще тепло — середина осени. Но кругом гребаный лес, никак не проверить... Солнце уже заходило, но пока светило достаточно ярко, золотя пейзаж и облака. — В повторившийся день была такая погода, — растерянно произнес Рон. Эдвард щурился и хмурился, как будто солнце ударило его по глазам и вызвало мигрень. Видно, чувствовал он себя не очень, ведь при перемещении тащил на себе не только Рона, но и Мону. Рон не стал снимать свою ментальную защиту, чтобы убедиться в этом — сейчас нужно быть в форме и норме. Промогравшись, Блишвик опустил взгляд на маховик — после приземления там должна была отобразиться актуальная дата. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Двадцать девятое, — произнес Эдвард. — Октябрь. Год Рон уже увидел сам — две тысячи семнадцатый. Полпятого вечера. Слава Мерлину… Рон выдохнул. Видно, зацепили ту аномалию или… «Маховик!» — мысленный голос Моны ворвался в его голову. Когда после короткой вспышки их клятвенного перемещения Рон вернулся в свое тело, он залип взглядом на циферках маховика — они начали крутиться… в обратную сторону. — Эдвард… — упавшим голосом произнес он и указал на счетчик. — Вижу, — произнес он, — интересно… Сначала обратно шли секунды, медленно, в своем секундном темпе, но потом маховику сорвало резьбу, и в обратном порядке начали тикать уже минуты — и очень быстро. Рон поспешил вцепиться в руку Эдварда, чтобы их не раскидало по разным временам. Он заметил, что длинные тени деревьев стали медленно ползти обратно к стволам, больше не полосив землю, и когда бросил взгляд через плечо, увидел… что солнце поднимается. На западе… И птицы! Рон раскрыл рот, когда увидел, как на его глазах воробушек, вылетевший из куста, сделал это… хвостом вперед. Пиздец. Минуты шли назад, и хер теперь знает, что им с этим делать… Тем временем, крутиться начал уже счетчик часов, и когда он откатился к полудню, рычаг сам дернулся — и вот… они втроем вновь оказались в воронке. Мерлин, еще один такой сюрприз — и Рон точно расплачется, ну сколько можно… Ему уже даже было плевать, его ли это слезы подступают к горлу, или это Мону добило все происходящее, он просто готовился вписаться в то, чтобы повыть за компанию. И снова они приземлились снаружи, но в этот раз ботинки встали на брусчатку, а не траву и листву. Рон узнал Хогсмид — это был какой-то переулок между домами. Вне его мало что было видно, кроме лучей солнца, и пока все остатки нервных клеток держались за то, что хотя бы погода совпадала с воспоминаниями о двадцать девятом октября. Эдвард вновь взглянул на маховик. — Двадцать девятое, — повторил он. — Все там же. Значит, тот день повторился несколько раз?! Зато теперь понятно, почему Мона так настаивала на этой дате. Видимо, девчонка что-то знала и хотела убедиться сама, увидеть своими глазами, перепроверить?.. — Как думаете, еще будет? — спросил Рон и сглотнул. Он снова стал вертеть головой, выискивая подозрительные признаки, как летевшие хвостом вперед птицы или что-то такое, ненормальное. Аномальное. — Не знаю, — Эдвард поправил очки. — Собирался у тебя спросить, Рональд. Точно, Рон же сам его попросил о двадцать девятом… — Этот день повторился, — объяснил Рон. — Я встречался тут с дочкой, и мы… мы с ней заметили только один повтор. — А их оказалось больше, — пробормотал Эдвард, раскрыв ладонь. Маховик лежал на ней, и его деления тикали… в нормальном темпе и в правильном направлении. — Мередит мне говорила, да… — Мисс Селвин? Когда? В животе сжалось. Не у него. Пальцы Моны вцепились в его руку так, будто она хотела немедленно его увести, но одновременно хотела дослушать. — Незадолго до того, как я отправился за тобой, Рональд. — И что? Она как-то?.. — Она подробно не говорила. Описала только странное ощущение дежавю. А до этого Юан об этом ныл чуть ли не месяцами. А они все думали, что парня уже там просто поплавило… Мона дернула его за руку, прервав его мысль. «Прощайся уже!» Сама, блин, прощайся! Ты уже в своей временной линии, отпускай руку и вали! Рон прокашлялся. — Я это… если день снова повторится, как бы уже все равно, да? Главное, что я в опять в семнадцатом году, — промямлил он. Он отшагнул от Эдварда и удивился, что Мона сделала то же самое, все еще вися на его руке. То этой девчонке пространство личное нужно, то ее уже от себя не отодрать… Она боится, что их разнесет по разным линиям? Или она уже знает, что все повторы случились, пора сливаться? — Спасибо большое, — произнес Рон. — Я… не знаю, что бы я делал, если бы вы не отозвались, честно… Эдвард кивнул и тяжело вздохнул. Перемещение явно далось ему непросто… — Видимо, это было нужно и мне самому в том числе, — тихо произнес он. И Рон представил сцену, как Блишвик стоит перед стеной, где обычно висят сувенирные рамочки и картины из разных эпох, только вместо них теперь были пергаменты и листы с какими-то записям, графиками и схемами. Или не представил, а… вспомнил? Рон попытался зафиксироваться на этот образе, но он уплыл, растворился, ускользнул, не дав себя рассмотреть. — Советую вам вернуться в свое настоящее как можно быстрее, Эдвард, — сам собой произнес его рот. Рон сам не понял, почему он это сказал и почему выбрал именно такие слова — ведь на маховике можно накрутить любое время и вернуться даже через секунду после того, как ты исчез. Эдвард поднял брови. — Тридцатое октября, — он не спрашивал, все понял сам. — Тридцатое октября, — произнес Рон, как будто это для него значило что-то большее, чем огромный черный провал в памяти, стартующий в этой дате. Ну, и сломанные маховики. И… нездоровая фиксация Моны на этих датах. Прежде чем сдвинуть дату на тридцатое и нажать на рычаг, Эдвард набрал в легкие побольше воздуха, словно готовился нырнуть. Когда он исчез, Рон вдруг почувствовал какую-то нереальную тревогу, даже страх, он накатил внезапной холодной волной, подобно залетевшему за воротник ветру. Он поежился и дернул плечами. В доступе больше нет маховика времени, если вдруг опять ебанет какая-то аномалия, снова надо будет выбираться… Нет! Рон похлопал себя по щеке, пытаясь вернуться в объективную реальность, не дать гребаной травме определять его решения. Он не собирается бояться и шарахаться теперь каждой тени. — Мона? — тихо позвал он. — Ты здесь? Он знал, что она тут, он чувствовал ее пальцы на своем локте, видел краем зрения шевеление воздуха, но хотел еще и услышать. — Д-да, — надломившимся голосом произнесла она. Рон почувствовал, как у него защипало в носу. Нет, у них обоих… — И я здесь, — произнес он. — Можешь в это поверить?.. Она не ответила, а всхлипнула. Неужели они правда добрались?.. Всего несколько дней, а такое приключение. Осталось всего ничего: спокойно прожить две недели и не вляпаться в какую-то херню… Задача, наверное, почти невыполнимая, но он попытается. — И все равно… как будто не по-настоящему, — прошептала Мона. — Как будто тут какой-то подвох… Рон с трудом проглотил ком в горле. Его тоже это корежило. Хотелось найти какое-то подтверждение, что-то большее, чем просто остановившиеся деления на маховике Эдварда. — Пойдем, — шепнул он. — Проверим… Хогсмид вроде даже почти ощущался реальным, похожим на тот день. Ну, или какую-то из версий того дня… Теплый ветер гонял сухие листочки, солнце выглядывало из-за пушистых облаков, погода словно специально подстроилась, чтобы люди вылезли на прогулку, пока не началась зима — плотная, холодная и беспощадная. Захотелось расстегнуться, даже посетила мысль, чтобы снять с себя серую толстовку, но накинуть пальто поверх футболки. Правда, сейчас это казалось не таким важным и критичным, как изучить местность. Рон осматривал деталь за деталью, каждое окошко, каждую колонну, каждый карниз или вывеску, пытаясь найти признаки обмана, лжи, декорации. Но неужели они на самом деле?.. Мона вдруг схватила его за руку и потащила обратно в тень, словно кого-то испугалась. — Ч-что?.. — удивился он. Неужели кто-то из ее дружков мозгоебов? Или?.. — Там ты! — зашипела Мона. — Я? — Рон быстро заморгал, не сразу сообразив, в чем дело. — А, я… Рон аккуратно выпутался из захвата и осторожно подобрался к углу дома, чуть-чуть выглянул. Он увидел самого себя со спины. Здешний Рон вдруг рухнул на колени, а рядом с ним… ох, милая. Тыковка, золотце, принцесса… Слезы опять подступили к глазам. — …просто у твоего папки едет крыша, — услышал он, когда вслушался. Рон тяжело выдохнул и, зажмурившись, вообразил, как из его ментальной стены вытаскивают несколько кирпичиков, и в образовывавшиеся пропуски проникают чувства. — В смысле? — спросила Роза дрожащим голосом. Маленькая, она же совсем напугана… — Я… мне кажется, что этот день уже был, — произнес тогдашний Рон. — Но на самом деле ведь не был?.. Нет-нет-нет ты же отец, ты должен успокоить ее, а не пугать! Какого черта! Гермиона бы сказала, что родители обязаны выносить эмоции детей, потому что они отдельные личности, а не продолжение их, но прямо здесь, в этот момент, Рон не чувствовал себя достаточно благородным и достойным, чтобы этого придерживаться. Сейчас он не мог переваривать эти чувства, он хотел, чтобы Роза перестала волноваться — и немедленно. Проигнорировав тихий возмущенный писк Моны, Рон медленно и аккуратно вышел вперед, стараясь не делать резких движений. Подавать сигнал даже не пришлось, Роза почувствовала его пристальный взгляд, и подняла глаза, посмотрела на него поверх плеча «своего» Рона. Ее рот приоткрылся в удивлении, она растерянно захлопала ресницами. Рон приложил указательный палец к губам, потом согнул его и дотронулся костяшкой фаланги до кончика носа. Роза бросила быстрый взгляд на своего папу, а потом снова посмотрела на Рона. Он заметил, что она дышала быстро и коротко, как будто подстраиваясь под ускоренное сердцебиение. Он приложил руку к груди и, глядя ей в глаза, сделал длинный-длинный выдох. Тех черт Гермионы, передавшихся по наследству, хватило, чтобы Роза сообразила — нужно повторить за ним, и она сделала это. — Все хорошо, — произнес Рон одними губами. Волны тепла и облегчения настигли его быстрее, чем эмоции, отразившиеся на лице Розы. Как и после квиддичного матча, он подпитался от нее тем чувством, которое сам же дал ей. — Был, пап! — воскликнула Роза, повернувшись к своему папе. — Я помню… да, я точно помню! Да, она помнила, ей просто тоже нужно было ощутить опору, чтобы обработать это все, и когда она это сделала, стала вываливать одно за одним. Рон улыбнулся ей уголками губ и аккуратно скользнул обратно в тень переулка. — Так что это скорее мир сходит с ума, но не ты, пап!.. — донеслось до него. — Моя хорошая, — с улыбкой прошептал Рон, прислонившись затылком к стене. — Как же я тебя люблю… Вот оно, самое главное подтверждение. Его дочь. Совсем близко, она здесь… Если этому дню суждено повториться еще тысячу раз, хорошо, что аномальным стал именно он — и Рон произнес это вслух, хотя Роза уже не могла его слышать, а Моне все эти сентиментальности были, как фестралу пятая нога. Мона то ли фыркнула, то ли хмыкнула, и какое-то ее чувство перекрыло то спокойствие и умиротворение, которые Рон получил от своей дочери. Оно было знакомым, как будто старый друг зашел на огонек, но Рон не смог определить его. Наверное, это что-то, с чем он давно не соприкасался… Пришлось возвращать свои ментальные кирпичики обратно, пока эмоции Моны или кого-то случайного прохожего не ударили по нему. Рон повернул голову и посмотрел на дрожащий силуэт своей напарницы. — Эй, — позвал он, — мы правда выбрались… — Угум. Как-то она… не очень довольна? Или нет? Или да? Он услышал, как она шмыгнула носом. — Я никак осознать не могу, — проскулила она. Рон не особо отдавал себе отчета в происходящем, просто почему-то сделал это, нашел ее плечи, сжал и, немного пружиня на носках, восторженно пропищал: — Мы выбрались! Мерлин, хоть в обычное время девчонка бесила его до одури, но сейчас Рон жалел, что она скрыта от него чарами маскировки, и он не увидел улыбку на ее лице, потому что радость момента проняла даже эту снежинку отмороженную, и она подхватила его писк, и этот писк был совершенно нечитаемым, но охренеть каким счастливым. Несколько раз она даже подпрыгнула на месте, и в этот момент Рон почувствовал, что они словно оказались на одной трибуне, где болели за одну и ту же квиддичную команду — абсолютно незнакомые и чужие люди, но с одним поводом для счастья, облегчения и гордости. Они, черт побери, выбрались! Рон никогда бы не подумал, что когда-то разделит такие эмоции с Моной. Он вообще никогда бы не подумал о том, что это возможно: разделить с ней что-то, кроме взаимного раздражения… Однако вот как вынужденное сотрудничество объединяет… Мона откатилась первой, наверное, осознав, что чересчур много себе позволяет, а Рон какое-то время еще перекатывался с пятки на носок, не зная, как справиться с этим щемящим чувством в груди и легким эмоциональным перевозбуждением. Аж сердце заколотилось, и висках стучала кровь, но по-хорошему, как после пробежки — не первой попытки после нескольких лет сидения дома, а когда уже разбегался, привык, адаптировался, научился правильно дышать и считать ритм. Две недели, надо только продержаться две недели! Не четыре года, не двадцать и не сорок. Вообще херня, все равно что командировка, только без траты дней в календаре. Можно реально завалиться в спячку и просто выползти на свет одиннадцатого ноября… — Я собираюсь зашиться куда-то, чтобы не попадаться на глаза, и просто спать до нужной даты, — объявил он. — А у тебя что? Какие планы? Мона замялась. — Я… думала, что мне надо в Министерство, — растерянно произнесла она. — Но сейчас я даже не знаю… — Что, боишься столкнуться сама с собой? — фыркнул он. Он с трудом сдержался, чтобы не добавить: «Зато со стороны посмотришь, как ты ведешь себя». Видит Мерлин, дня два назад он бы что-то такое мог вполне исполнить. — Да там пока и без меня полно… разного, — неопределенно отозвалась она. — Ладно, похрен, — Рон решительно тряхнул головой. — Мне в целом-то все равно, пока меня и мою семью никто не трогает. Оставьте свои интрижки при себе. Если Рону нужны будут приключения, он это… книжку почитает. Возможно. Маловероятно. Но иногда же чудеса случаются, да? Особенно, если читать в своей кровати… — Нам надо будет обсудить… какие-то моменты, — произнесла Мона. — Насчет клятвы, насчет произошедшего, насчет… не знаю. Всего. Да, слишком много событий произошло, при том что прошло так мало времени — тут их отсутствие никто не должен был заметить. Рон понимал, что она права, но все равно не удержался от тяжелого вздоха. Как будто бы сейчас — самый лучший момент для них разойтись тихо и мирно, пока никто никого не бесанул, пока они на пике эйфории, пока опять кого-то куда-то не понесло. Но всегда есть «но». — Ну так что, видимо, надо опять снимать номер? — хмыкнул он. — Мерлин, какая дичь… Мона перевела дыхание. — Да, — согласилась она.

* * *

Мона настояла, что это должен быть маггловский район, а Рон топил еще и за окраину. В идеале вообще за чертой города… Она, видно, не хотела попадаться на глаза своим дружкам, Рон же боялся не вывезти все ощущения и чувства толпы в оживленном проходимом месте. На удивление, поиски не заняли много времени, как-то по наитию он аппарировал куда-то, взяв Мону под локоть, и потом оказалось, что там и правда есть гостиница — не самого приличного толка, и контингент вокруг намекал, что местечко там так себе, но для разговора за закрытыми дверями вполне бы подошло. Рон выгреб из автомата с едой все, что он понял, как выгребать (что-то застряло и пришлось немного помочь магией), запихнул часть в передний карман толстовки, остальное взял в руки и с этой охапкой пошел в номер. Когда дверь закрылась, а чары тишины и защиты заглушили все постороннее, Мона сняла маскировку. Кровать не выглядела как объект, который служил бы для удовлетворения лишь одной потребности — сна, скорее тут делали все, что угодно, но точно не спали. Но зато в углу оказались стулья, не самые удобные на вид, но их можно было во что-то трансфигурировать — и именно это Мона и сделала первым делом. Всю еду Рон выложил на журнальный столик (кажется, единственный предмет мебели, который выглядел относительно прилично), а сам плюхнулся в одно из кресел и застонал, вытянув вперед ноги. Наконец-то, пауза. Не надо никуда бежать, не надо ничего срочно решать, все самое страшное позади. Рон схватил какой-то шоколадный батончик, а потом указал подбородком на все остальное и предложил Моне угоститься. И она потянулась к сладостями! Надо же! Прогресс! Даже уговаривать не пришлось! Она взяла пакетик с кислыми конфетками, а потом какое-то время медленно жевала их, глядя перед собой, почти не моргая. Видно, обдумывала какую-то мысль… — Ну так что там насчет клятв и всего такого? — спросил Рон. — Или ты еще не отдохнула и не готова говорить? Темные брови поднялись в удивлении. — Отдохнула? — растерянно переспросила она, а потом мотнула головой, и продолжила более внятно: — Клятва, да. Условия ты выполнил, мы вернулись в семнадцатый год, дальше мы просто не пробьемся. — Ну, то есть, мне не снесет голову, что я не доставил нас точненько в одиннадцатое ноября, ага? Мона нахмурилась и закинула в рот еще одну кислую конфетку. — Не думаю, что она вообще способна снести голову. У нас не было свидетеля, и она… ну… — Зеркалит, — подсказал Рон. — Да. Не очень, конечно, удобно, но… — Ну, не скажи, — возразил он. — То, что нас в мысли друг к другу кидало, буквально спасло наши задницы несколько раз. Мона шумно выдохнула через нос. Ей, видно, не хотелось признавать, потому что у этой особенности были и минусы, конфликтующие с ее скрытностью. — В общем, я думаю, за это тебе переживать не стоит… — наконец сказала она, но темп и тон голоса как будто хотели продолжить какую-то мысль, не было вот этого замыкающего ощущения, когда предложение точно закончено. Рон прищурился, ожидая продолжения, и когда понял, что это бесполезно, спросил сам: — Зато стоит переживать за тех невидимок, — сам сказал он. Даже если соскочит с темы, он поймет по ее чувствам. — Да, — ответила она, прикрыв глаза. — И проблема в том, что… м-м… Мона поежилась и обхватила себя руками. Но холодно ей не было. Это нервная дрожь. — В моей голове есть воспоминания о тебе, — догадался Рон. — Мда. — Мда… Рон откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. Он весь был в каких-то ржавых пятнах. — У вас там строго со скрытностью этой всей, да? — уточнил Рон. — У тебя будут проблемы с тем, что я видел твое лицо? Краем зрения он видел, что Мона опять дернулась, но уже не стал поворачивать голову, чтобы убедиться в этом наверняка. — Я… я не… — она замялась и где-то с минуту молчала, собираясь с мыслями. — Я хочу надеяться, что ты и твоя семья им не интересны. Вне контекста это бы прозвучало даже мило, но Рон знал, что девчонка просто за свою задницу беспокоится. — То есть, твои визиты к нам — это чисто твоя инициатива? Своих упырей без лиц ты в известность не ставила? Она вроде говорила об этом уже? Или это Рон сам вычислил? Или думал, что вычислил?.. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на кирпичиках своей ментальной стены. Он не хотел, чтобы чувства Моны его раздавили, но какие-то ее ощущения могли дать больше информации, чем слова. — Вероятно, в ближайшие дни я все равно частично узнаю, что было в ту стертую из памяти неделю, — вслух проговорил он, — так что даже и не знаю, имеет ли тебе смысл продолжать все скрывать от меня. Она нервничала и, как всегда, молчала там, где предполагалась бы реплика. Хоть ты уже умиротворяющим бальзамом напои… — Я… я не понимаю. Ты вспомнил его голос, но… — Мона замялась и спросила, скорее всего, у самой себя: — Нет, наверное, тогда по тебе было бы понятно?.. — Что понятно? Нет, ну Рон, конечно, губу раскатал, если решил, что добьется от нее ответа. Пришлось делать то, что он ненавидел больше всего на свете — думать. Значит, есть какие-то безликие, которые наблюдают за всем Отделом тайн, и среди них есть кто-то, кого все боятся, аж пресмыкаются перед ним. Мона от них скрывается. Но боится она или хитрит? Она накосячила и просто пытается устранить ущерб? Или она там им козни строит? Рон больше склонялся к страху — слишком уж много нервных лишних движений. Вероятно, вся та слежка за ним и его домом — просто банальная попытка вернуть контроль. Революционер действовал бы спокойнее, при этом, вероятно, радикальнее. Без этих уловок и обманок, заставляющих тебя размышлять, куда делся значок с рыбкой, ведь ты помнишь, что он там был, и сам он пропасть просто не мог. Цена ошибки у этих безликих настолько огромная? Или это Мона просто нервная? Рон нахмурился. Что-то как будто вертелось на языке, какая-то мелочь просилась, хотела, чтобы ее поймали за хвост, но сначала ей нужно было поиграться и побаловаться. Уже, блин, скоро у него крыша поедет… Стоп, крыша? Крыша… Крыша! Рон открыл глаза и снова уставился на ржавые пятна потолка. Точно, Мона же там сама верещала, что никто ее не посылал, она все сама и что-то там про исправить куда-то кого-то… Или это не на крыше было? Так. Нужно напрячь память. На крыше она вопила и хныкала, потому что он угрожал ее скинуть, и там она, кажется, реально была готова выдать все, и Рон чувствовал волны страха от нее, как будто бы все это — правда. А вот про то, что там какая-то ошибка, вроде, спокойнее уже звучало? Или нет?.. Ай, и похер! Если бы там была фальшь, значит, он бы почувствовал, а раз он не заострил внимание, значит, ничего такого не было. Все. Просто нужно делать то, что сделала бы Гермиона, а она сейчас доверилась бы его ощущениям. — Повторюсь: мне по-прежнему все равно, что там у вас. Меня волнует только то, как сохранить свою семью. Так что мне нужно знать, кого мне опасаться, чего избегать, какие двери обходить стороной, — объяснил Рон, повернув к ней голову. — Я и тебя бы, вероятно, еще долго не трогал, если бы ты моей дочери память бы не стерла. И сегодняшнее столкновение с Розой напомнили об этом факте — изначально-то Рон пошел на Мону из-за этого. Мона фыркнула, мотнула головой и принялась разглаживать пустую упаковку от своих кислых конфеток. — Твоя дочь не такая уж и беззащитная единорожка, — съязвила она. — Я стерла ей содержание письма твоего сына, но… само письмо я не смогла найти. Она его спрятала, и я не имею ни малейшего понятия, куда именно. Прошестерила все, что могла в ее голове, в вещах — и ничего. Рон поднял брови. — Думаю, я знаю, в чем причина. — В чем? — Она сама забыла, куда его положила, — пожал плечами Рон и с умилением протянул: — Моя-я-я девочка! — Вам обоим нужно провериться на синдром дефицита внимания, — устало вздохнула Мона после долгой паузы. — Я мало у кого такой хаос в голове видала… — Проверялись, — махнул рукой Рон и довольно потянулся, разминая мышцы. Ну, не он сам, они с Гермионой только Розу водили к детскому кому-то там, но там по всем перечисленным признакам Рон понял, что у него такая же херня всю жизнь была. Но Моне об этом знать совсем необязательно. — Не представляю, как вы функционируете… — Это для вас все выглядит, как безумие, а нам нормально, — парировал он. — У меня под рабочим столом уже несколько месяцев лежит скрепка, которую я уронил, когда искал салфетки, и, если мне она понадобится, я знаю, что она там. — У тебя в верхнем ящике стола целая коробка скрепок, — сообщила Мона. Ага, значит, и там лазила… — Я тебя умоляю! — протянул Рон. — Кто в здравом уме вообще пользуется ящиками?! — Ну… все пользуются?.. — Безумие. А дальше что — держать одежду в шкафу? — с наездом спросил Рон. — Вот из-за таких как ты болтрушайки и вымирают. Мона хмыкнула, и по отголоскам долетающих чувств Рон уловил, что его абсурдная шутка в нее попала. Он достал из кармана телефон и нажал на кнопку. Дата и время там продолжали тикать, как если бы он остался в одиннадцатом ноября и продолжил жить свою жизнь. Четырнадцатое ноября, почти два часа дня. Это сколько получается, почти трое суток?.. А приплюсуй сюда еще две недели, которые предстоит прожить… Когда он уходил на миссии, старался придерживаться времени своего отсутствия — если задача заняла два часа работы, а отправился он на нее он в одиннадцать утра, то Рон возвращался обратно не в одиннадцать, а в час дня. А то однажды напутешествуешься так, что в сорок будет выглядеть на шестьдесят — тело-то твое стареет, устает и все такое, должен быть какой-то баланс и дисциплина. До минуты и до секунды он не высчитывал, как некоторые его коллеги, но все же Рону казалось правильным не хитрить слишком уж сильно. Да и в офисе просто делать нечего, если слишком рано вернуться… — Вам самим это не мешает? — спросила Мона. — Это же так… выматывающе? Выматывающе — это в ваш тупой квадратный прямой мир встраиваться, где все под линеечку приходят на работу к девяти утра, а спать ложатся в десять вечера, когда больше всего хочется наконец-то пожить для себя и что-то прикольное сделать. Выматывающе — это документы на каждый чих заполнять, анкеты подавать и бюджет подсчитывать. Выматывающе — это терять полдня, ведь вечером у тебя встреча, и ты так боишься на нее опоздать, что не можешь делать ничего, кроме как трястись и дрожать от тревоги, что ты опоздаешь, если не будешь следить за тем, чтобы не опоздать. А вот помнить, куда и когда упала скрепочка или на какой спинке стула висит твой галстук — ничуть не выматывающе. — Судя по всему, это другие люди выматываются об мою дочь, а не она об них, — усмехнулся Рон. — Для меня лично никогда не было новостью, что мир очень неудобен и недружелюбен, если для вас это шок… ну что ж, добро пожаловать. Но он уже не стал разворачивать свою мысль о том, что у всякого бардака есть система, а кто ее не понимает, тот сам дурак. Он вот по жизни тоже дохрена всего не понимал, ну и ничего, выжил же как-то, адаптировался! Вот и не жалуйтесь, когда лезете в чужую голову и видите, что там не все так аккуратненько и по папочкам, как вы привыкли! Мону снова посетило то чувство, которое Рон уловил еще в Хогсмиде, но что тогда, что сейчас, не смог отделить, чем оно особенно, на что похоже или наоборот не похоже. Кровь приливала к щекам, как будто кто-то долго тер их шерстяными варежками, а в горле встал ком, мешая словам прорываться наружу. Да что же это такое? Раздражение? Обида? Стыд? Неловкость? Но причин же нет? Или Мону так проняла его речь о том, что мир не для всех открыт — и некоторым нужно выгрызать себе принятие и баланс? Ну-у-у, вряд ли. Эта девчонка не из таких. Учитывая то, что она следила за Роном и Гермионой даже в те моменты, когда они спали или принимали душ, не было там в ней ни стыда, ни совести. — Ты… каждый раз меня удивляешь, — произнесла Мона. — Как только кажется, что я тебя взломала и поняла, ты что-то выкидываешь и… я почти не могу тебя читать. Рон фыркнул и потянулся к напитку с вырвиглазной упаковкой. — Сочту это за комплимент, — мрачно отозвался он. — Как думаешь, есть шанс, что меня это спасет? Если твои мозгоебы влезут ко мне в голову? Мона долго думала, и за эти минуты ее ощущения успели смениться несколько раз — от полнейшей тревоги до проблесков надежды — и обратно. — Ясно. Ты сама не знаешь, — вздохнул Рон. — Откуда ты?.. — Долго молчишь, словно взвешиваешь вариантики, — сказал Рон и приложил к губам горлышко бутылочки. — Б-р-р, ну и гадость! Напиток оказался приторным даже для его сладкоежнических вкусов, аж десны заныли. Он поставил бутылку на столик. Мона протянула к нему руку, вытерла горлышко наколдованной салфеткой и попробовала отпить. А вот ей нравится. Мерлин, что у этой девочки за вкусы вообще? Неудивительно, что у нее живот постоянно болит-то… — Допивай, короче, — махнул Рон, схватившись за другую бутылочку. — Надо обсудить протокол, что делать, если твои придут за мной. Как мне действовать? — Ты уже однажды… — Мона прикрыла глаза и тяжело вздохнула. — К тебе уже залезали в голову. И ты смог скрыть детали. И от меня, и от других… коллег. — Я? — удивился Рон. — Ты. Рон напряг память, пытаясь собрать полную картинку. События всего путешествия сливались и вплетались друг в друга, путаясь местами — уже было трудно определить, что точно они произносили вслух, а что Рон только подумал и предположил. Сейчас бы в свое мыслехранилище спуститься, наверняка там получилось бы восстановить больше деталей, учитывая всплывающие в голове случайные факты… Но при Моне Рон не рискнул бы такое проделать — пока что. — Не знаю, как ты это сделал. Мою защиту очень трудно пробить, если я сама не захочу кого-то пустить. — Ну, мы с тобой же перекидывались мыслишками… — Я расслабилась из-за клятвы! Думала, что уж ты точно не полезешь! — надулась Мона и сложила руки на груди. — К тому же была занята схваткой с тем… — Это был Грозный глаз, — перебил ее Рон. — Кстати, тебе не показалось странным, что он… — Как будто бы видел нас? — продолжила она. — Меня тоже это застало врасплох. — У него потом появится зачарованный глаз, способный видеть сквозь стены, мантии-невидимки и все прочее, — рассказал Рон. — Но в семьдесят седьмом Аластор еще без этого ужасного протеза, и… — Хотя я не уверена, что он прямо видел, — заявила Мона, не дав ему договорить. — Скорее… угадывал? Потому что когда ты смотришь на меня невидимую, ты буквально, ну… смотришь. Твой взгляд зафиксирован, может, и не глаза в глаза, но очень… близко. А он… мда, — неловко закончила она. Рон нахмурился. Да, как-то странно. — Я тоже невидимок не так давно научился видеть, — рассказал он. — И я понятия не имею, откуда это взялось. Пил ли я какое-то зелье, прокляло ли меня что-то, или просто в голове пересобрались эти, как их… Он защелкал пальцами, пытаясь вспомнить слово. Извилины? Клетки? Мысли? Не-ет, что-то другое, Гермиона часто это слово употребляла еще… Ай, плевать! Куда важнее оказалось неожиданное осознание, что эмпатия эта тоже появилась, хрен пойми когда, и вполне возможно, что какое-то одно событие повлияло и на то, и на другое. Они с Гермионой пытались вычислить, что это и откуда взялось, но пока ясно только то, что это случилось с ним за ту выпавшую неделю. — Нейроны? — спросила Мона. Рон растерянно заморгал, не сразу поняв, к чему это было, а потом довольно протянул: — Да-а, точно! Они! — Не знаю, откуда это, но штука полезная, — произнесла Мона. — Хотела бы я себе такую способность… Рон не успел ничего ответить, потому что уловил странные вибрации страха и тревоги от Моны, а потом к ее щекам вновь прилила кровь. Вновь то чувство… — Хочешь вычислять этих хмырей вне вашей комнатки межкомнатья? — спросил Рон. — Понимаю… — Ничего такого. Мне это нужно для защиты. Ну да, ну да, скептически подумал он. — Ты говорила, что накосячила и просто хотела все исправить, вроде, — напомнил он. — Это все как-то связано? Рон не до конца был уверен, что это воспоминание, а не его домыслы, перемешавшиеся со всей этой кашей в голове, решил ориентироваться по реакциям Моны. Молчит — снова молчит, думает, крутит в руках обертку от конфеток, взвешивает, замышляет, оценивает риски, волнуется, дрожит, тревожится… Рон с трудом подавил желание закатить глаза. Сейчас он лучше понимал, чем продиктована такая осторожность, но все равно это не могло не бесить. И когда молчание затянулось, он не выдержал: — Слушай, ты можешь отмалчиваться сколько угодно, но все равно некоторые вещи звучат громче, чем слова, знаешь ли! Она подняла одну бровь, как бы выражая скепсис, но при этом поспешила заправить прядку за ухо, чтобы справиться с нервозностью. — Я веду себя осторожно… — Да нихера, — фыркнул Рон. — Ты, видно, отвыкла от общения с живыми нормальными людьми и даже не осознаешь, как даже одна твоя манера держаться выдает тебя. — Н-например? Мона старалась, но ее голос все равно немного дрогнул. Рон сложил руки на груди, взяв паузу на обдумывание — надо ли ей все выдавать, что он успел нарыть? Она уже поняла, что он не дурак, дальше притворяться не получится, а на место поставить уж очень хотелось. — Ты чистокровка или полукровка, но какие-то маггловские штуки вызывают у тебя ступор, так что если ты и полукровка, то мало контактируешь с этой стороной своей семьи. Ты называешь Волдеморта Темным Лордом, значит, твоя семья симпатизировала его идеям — если не всегда, то на какой-то промежуток точно. Ты много чего знаешь и умеешь, но всегда пытаешься действовать словно по протоколу. Возможно, у тебя в голове очень много алгоритмов, и тебе кажется, что этих комбинаций достаточно, но стоит какой-то детали вылететь — и ты теряешься, — Рон перевел дыхание и продолжил: — Когда мы сражались на крыше, ты хорошо просчитывала, как я буду колдовать, какими заклинаниями сыпать, куда идти и как защищаться, но ты абсолютно не ожидала, что я побегу на тебя и прижму к земле — и это еще один аргумент в пользу того, что ты скорее всего чистокровка. Такие как вы всегда инстинктивно хватаетесь за палочку, хотя иногда разумнее и быстрее просто врезать. Сердце колотилось, как ненормальное — не у него. — Ты… — хрипло начала Мона, и кашлянув, продолжила: — Ты тоже чистокровка… — Учеба мне тяжело давалась, — пожал плечами Рон, — я привык, что не всегда можно рассчитывать на магию. Мона прикусила губу и опустила взгляд в пол. Ее потряхивало, и дышала она тяжело. Рон заметил, что она сжала пальцы на подлокотнике, проскрежетав по грубой ткани ногтями. — Откуда у тебя эта информация? — Чт… что? — Рон опешил от такого вывода. — Да ниоткуда, я же сказал — это видно! Она шумно выдохнула через нос, то ли готовясь кинуться на него, то ли наоборот сдерживаясь, чтобы не наделать глупостей. — Знаешь, не все знания приносят готовенькими в папочках! — возмутился Рон, наблюдая за ней. — Иногда работает такая вещь, как наблюдательность! А еще опыт, а еще интуиция, а еще, представь себе, мозги! — Ты… — И если бы вы со своими невидимыми дружками не устроили из моей головы решето, гуляя там направо и налево, я вообще не подумал бы к вам соваться! — продолжил он, не в силах остановить накопившееся многодневное раздражение. — Если бы ты не полезла к моей дочери, я бы не стал заманивать тебя в червоточину! И знаешь что, Мона? Тебе еще чертовски повезло, что ты сцепилась со мной, а не моей женой, потому что она размазала бы и тебя, и толпу твоих безликих упырей, и вообще камня на камне от всего Отдела тайн не оставила бы! И еще… — Рон запнулся и закашлялся: — А хотя нет, похер. Молчи. Скрывайся дальше. Я свою часть уговора выполнил, сделал все, чтобы вернуть нас обратно. Если тебе этого мало, сиди дальше, как маленькая обиженная девочка и дуйся, подозревай меня во всем, ищи двойные смыслы, пожалуйста! Играйся! У нее внутри все кипело, и зубы сжимались, и она скребла пальцами по подлокотникам, но Рону неожиданно захотелось ударить ее посильнее, чтобы она вообще взорвалась и кинулась на него, и чтобы их клятва отбладжерила ее обратно — желательно больно и об стенку. — Только начинаю думать, что у нас наконец-то получается нормально взаимодействовать, а ты опять за свое, — фыркнул он. — Повзрослей уже. Она горько усмехнулась и растянула губы в улыбке — злой, страшной, почти безумной. — Ну да, без сознания я нравлюсь тебе куда больше, да? Что?.. Рон почувствовал, как заболело и запульсировало между бровей. Желудок сжался, и он не сразу понял, что это не его боль, не его волнение. Откуда она?.. — Давно ты не встречал человека, которого хочется встряхнуть за плечи? — все с той же безумной улыбкой сказала Мона. — Да?! Самым ужасным оказалось то, что ее глаза блестели от подступающих слез, а в горле стоял ком, и каждое слово, которое она выдавливала, кололо изнутри, раздирая пищевод. — Я… я думал, ты была в отключке, когда это говорил, — уже куда более тихим и спокойным голосом произнес Рон. А даже если бы знал наверняка, то решил бы, что клятва вымыла этот эпизод из ее воспоминаний, когда она напала на его дедушку и бабушку. Черт, да он вообще забыл, что когда-то такое говорил! Но Мона не забыла. Или просто случайно вспомнила… — Послушай, я… — начал было Рон, но Мона не дала ему договорить. Она резко встала с кресла, обхватила пальцами правой руки левое запястье, как будто оно резко у нее заболело, и кинулась в сторону двери. — Ты прав, — процедила она, — ничего не выйдет. Мы не способны на сотрудничество. Рон тоже встал, и быстрым шагом направился к ней, но Мона быстро выдернула палочку и выставила ее вперед. — Да брось, — протянул он, продолжая продвигаться к ней, — ты прекрасно знаешь, что тебя долбанет обраткой. Кончик палочки уткнулся ему в грудь, а потом Мона подняла ее вверх, остановившись на его кадыке. Рон сглотнул, но не стал отступать. — А ведь я почти… — Мона осеклась и мотнула головой: — Забей. — Что? — Ничего, — процедила она. — Если за тобой придут, выбирайся сам. Рон закатил глаза. Конечно, нужно же было напоследок козырнуть своими связями! — Без драматизма никак, ага? — ехидно спросил он. Мона убрала палочку так резко, что царапнула ему кожу, и тут же сама охнула и приложила руку к шее. Рон заметил там покраснение, но Мона не дала ему лучше рассмотреть отразившееся клятвой повреждение, схватив пальцами воротник. — И куда ты теперь? — спросил он уставшим голосом. — Искать ответы, — ответила она, вздернув подбородок. Наверняка в Министерство побежит, смотреть, почему двадцать девятое октября повторяется и все такое. Не отводя от него взгляда, она пересекла остатки расстояния, пока не наткнулась спиной на дверь. Все эти дни он хотел от нее избавиться, но почему-то сейчас Рона не покидало ощущение полнейшей ошибочности. Не так, все пошло не так. Они не должны были расставаться на такой ноте! Но язык отнялся, слова не шли, и Рон просто смотрел, как ее тело сначала скрыли чары маскировки, а потом дрожащий силуэт оказался по ту сторону двери. Сердце колотилось, как ненормальное, и он не понимал, почему его разрывают эти чувства. Запоздало он ощутил резь в глазах, и только потом до него дошло, что уголки глаз чесались на протяжении всего разговора. Рон моргнул и помотал головой. Весь жар, стучащий в голову, резко схлынул, по позвоночнику прошла волна холода. Кое-как он дошел до кресла и плюхнулся в него. В ушах звенело, а тревога разрывала легкие. Да что такое, почему?.. Рон уперся локтем в подлокотник и закрыл ладонью глаза. С огромным опозданием до него дошло — это был не его гнев, не его раздражение. Они нормально общались, когда обсуждали Грозного глаза, а потом Мона словила бесячку, а Рон так сосредоточился на разговоре, что забыл защитить свои границы, подхватился на ее тупые подростковые чувства, спутал со своим раздражением. Какая-то извилина в его голове попыталась ухватиться за мысль, что не нужна ему эта девчонка, пусть катится, пусть бежит по своим делам. Но сердце… Нет, все должно было закончиться иначе. Рон пока не мог объяснить, откуда такой вывод, ему не хватало данных, чтобы сформулировать это осмысленно, но чуйка кричала — они слишком рано разбежались, не все вопросы закрыли. Он мог бы перетерпеть, вытянуть больше информации, может, даже уболтать и перетянуть на свою сторону… Ладно, последнее, конечно, вряд ли, но все же… — Если за тобой придут, выбирайся сам. Она это для пафоса сказала, или правда могла бы ему помочь с тем, чтобы отвести от него внимание? Защитить? В конце концов, они вместе сражались несколько раз, прикрывали друг друга… Сильно зависит от того, что сама Мона от своих безликих дружков скрывает. И пока Рон не знает причину, не сможет оценить ситуацию. А с другой стороны, может, она сейчас вспомнит, что в его памяти есть на нее некий компромат, одумается и обратно прибежит? Или… пошлет за его головой кого-то другого? Кого-то, кто не связан с Роном зеркалящей урон клятвой, кого-то, кто реально сможет причинить ему вред… Зато у него Гермиона есть! Даже если эти твари скроются, и сама Мона попытается спрятаться, Рон просто укажет своей дорогой жене, в какую сторону ей палить. Блядство, ну и что теперь делать? Кажется, его план спокойно отсидеться оставшиеся две недели полетел под хвост фестралу… Ну как всегда, язык оказался длиннее, эмоции перекрыли разум, и эти штуки в голове сработали по старой привычке. Как их там?.. — Нейроны? Что. Сердце замерло, а звон в ушах на пару секунд достиг такого пика, что Рон вообще перестал слышать звуки, как будто его выбило из тела. Быть не может… Он отнял руку от лица и повернул голову ко второму креслу. Мона сидела рядом и крутила в руках пустую упаковку от своих кислых конфеток. Звук резко вернулся, и он услышал шуршание пакетика. — А?.. — переспросил Рон. — Нейроны, — повторила она и добавила: — Что-то, что в голове у тебя пересобралось. — А, да… — растерянно произнес он. — Они, ага… — Не знаю, откуда это, но штука полезная, — продолжила Мона. — Хотела бы я себе такую способность… Рон положил руку на свою шею. Да, вот оно, то чувство — комок в горле, и легкое покалывание кожи на щеках. Он уже ловил от нее эти ощущения сегодня. Она ему не кажется. Она здесь. — Для защиты? — спросил он. Мона закусила губу и кивнула. — Угум. Мне было бы куда спокойнее… Рон повернул голову к окну, протянул руку к занавеске, чуть отодвинул, чтобы выглянуть наружу. Солнечные лучи ярко освещали улицу — если бы не голые деревья и гоняемые ветром сухие листочки, можно было решить, что сейчас лето. На подоконнике лежала мертвая оса, запутавшаяся в комочке пыли. Видно, тут не принято протирать подоконники часто. Или вообще примерно никогда… Рон набрал в легкие побольше воздуха и сделал длинный-длинный выдох. Он должен оставаться спокойным. Действовать аккуратно. Не навредить. Не разозлить. Не обидеть. Как минимум — не повторить те же реплики, из-за которых все полетело к черту. В идеале — вытянуть еще больше информации. Рон отпустил занавеску и вновь перевел взгляд на Мону. — Что-то можно сделать? Ты… прости, но такое чувство, что ты… э-э, встряла в какую-то передрягу? — осторожно произнес он. Сначала нужно прощупать, помнит ли она остальной разговор. Вдруг это какая-то хитрость, вдруг притворяется, вдруг хочет подловить и обвинить в нечестности… — Ну, можно и так сказать, — тяжело вздохнула она. Вроде как нет, не лжет… И ее чувства уже так не пылали, как тогда — после наезда Рона, когда он вывалил на нее все, что успел вычислить. Сейчас же внутри нее томилось что-то другое. Не ярость, не раздражение. Не горящее, не активное — наоборот. Медленное, тягучее и… грустное?.. Мона оставила упаковку в покое, положив ее себе на колени, и обхватила пальцами левое запястье. Большой палец давил на манжету, как будто пытался пробурить дыру и в ткани, и в самой руке. — Мне жаль. Наверное, это очень… — Рон залип взглядом на том, как сильно Мона давила на свою руку, и не смог придумать другого слова: — Давит?.. Если бы не пальто, наверное, она бы уже синяк на своей руке оставила… — Да, — шепотом ответила она. — Очень… Точно не помнит. И не заметила повтора. Мона не глупая и внимательная, если бы что-то показалось ей странным, Рон бы уже это понял. Либо ее поведение сдало бы, либо ее чувства. Вот он — второй шанс закончить их разговор нормально. Кто знает, может, двадцать девятое октября повторилось в последний раз…