Маршрут №48

Мне приснилось, будто в своих руках я держал книгу, в которой написана моя жизнь. Но когда я открыл ее и подул ветер, жженные и дырявые страницы оказались пусты, а между ними мятый доллар. Да, это все, что стоило бы знать о моей жизни.

Юнги просыпается не у себя дома. У него отходняк и полное отсутствие какого-либо желания двигаться. И даже дело не в том, что у него болит голова, а в том, что после того, как он "присядет на дорожку" несколько раз за день, ему становится неуютно в собственном теле. Всегда сухость во рту, сухость во всем теле, кости хрустят так, словно уже поломанные в нескольких местах, а Юнги их просто доламывает. Ему больше обычного не хочется жить, вот такое это состояние. Как бы тебе ни было хорошо во время, обязательно будет хуево после. Это временный эффект, мимолетный. Юнги, как и все, просто влюбился в это чувство, в себя такого, воспринимающего мир именно так, в осязающего мир именно таким образом, слыша именно эти запахи и звуки, а теперь только и делает, что пытается повторить. Но этого уже не повторить никогда. И он, Юнги, это знает, но все равно продолжает. Зависимым свойственно говорить и верить в свои же слова о том, что они не зависимые. Мин Юнги зависит от счастья. От одной мысли, что ему будет хорошо. И тогда он не может устоять. Он не может сопротивляться счастью. В комнату входит Чимин в домашнем костюме, уже умытый и причесанный. Он аккуратно садится на край кровати, перекидывая ногу через ногу и скрещивая руки на груди. - Не говори мне ничего, я все помню, - опережает его Юнги. По его внешнему виду и голосу понятно, что он разбит. А еще его губы порваны в самой середине. И вот как случилось это, он точно не помнит. Возможно, он просто улыбался слишком широко? Или это Чимин прокусил ему их? Или сам Юнги это сделал? - Ты будешь завтрак? - Юнги даже не переводит взгляд на Чима, так же пялясь в одну единственную точку. Ему тяжело подвигать хоть какой-то конечностью тела, ему доставляет боль одна только мысль о том, что он может сделать усилие и сесть на кровать, оторвав голову от подушки. - Господи, Чимин, конечно, блять, нет. Какой завтрак? Смеешься? - Ты не ел примерно двое суток. Ты знаешь, сколько проспал? - слух Юнги слишком притупился, а сердце стало более равнодушным, чем вчера, чтобы услышать беспокойство в голосе Чимина. - Ты проспал четырнадцать часов, - говорит младший, не дождавшись от Мина и слова. - Юнги, тебе нужно встать и привести себя в порядок. Давай, я помогу тебе подняться, тебе нужно принять душ. - Почему ты всегда знаешь о том, что мне нужно? - обессиленно огрызается Юнги. Но Чимин не злится, потому что он привык к такому состоянию Юнги. Он привык к отходнякам и приходам Юнги. И они друзья с кое-какими бонусами, в которые входит регулярный секс. Чимин систематизирован и ответственен, это как раз те самые черты, которых не хватает Юнги. Он куда более зрелый, чем старший, но, бывает, слишком загоняется или перенагружается, вот тогда-то и приходит Юнги. Они вполне неплохо проводят время вместе. Можно сказать, что они лучшие друзья. Чимин без лишних слов поднимает легкое тело Юнги, поражаясь в который раз тому, откуда же в его тощем естестве берется столько сил во время секса.

***

Юнги идет по улице, зажимая губами сигарету. Он знает, что после чистого и приятного дома Чимина его собственный дом не будет ничем отличаться от помойки. Можно просто сесть на огромные мусорные пакеты у мусоропровода и представить, что это его диван. Запах будет примерно таким же. Но ничего, уже через пару дней это пройдет и все снова встанет на круги своя до тех самых пор, пока Мин снова не проснется в постели Чима. Фу, Юнги не любит называть Чимина Чимом даже в собственной голове. Это как-то не то, чтобы прямо совсем мерзко, просто неприятно. Мин засовывает руки в карманы худи и обнаруживает в одном из карманов несколько купюр. - Чимин... Да. Чимин не только постирал его вещи, но еще и оставил пару тысяч на жизнь. На сигареты там или еще на что. Раньше бы Юнги возмутился, возгордился, возможно, встал в позу, сдвинул брови и заговорил бы грозно, но не теперь. Теперь дают - бери, потому что даже если у тебя есть сейчас, то очень скоро не будет. В любом случае не будет. Дом Юнги достался после бабушки, она завещала его ему, а он в нем все засрал и не следит за ним. Просто заваливается на диван, смотрит телевизор, прожигая бессмысленную жизнь. Приходит после работы, ест, принимает душ и все такое прочее. Вот и теперь он входит в дом, небрежно оставляя кеды, на одном из которых начала отходить подошва, у порога и плетется на кухню. Там есть кое-какие продукты, он достает из холодильника овощи, по-быстрому тушит их и варит рис в рисоварке. В полнейшей тишине ест и смотрит на темноту за окном. Уже ночь, он по-прежнему хочет спать, курить и не просыпаться. Он думает, что если бы ему на выбор предоставили разные способы умереть, он бы выбрал сгореть во сне. Чтобы огонь, пока еще не касаясь, какое-то время грел его, а потом пожрал. Юнги бы даже не проснулся, спал себе и спал. Что плохого во сне? Юнги ставит посуду в раковину, чуть пропускает воду, чтобы она осталась в чашке, и уходит по темному коридору, думая о том, где же он остановится. Дом не такой большой, выбора особо нет, но... Юнги приходит в комнату, где стоит его синтезатор. И он, честное слово, уже давно не писал ничего такого. Если не считать эту ночь. Этой ночью он нес полнейший бред и слышал в тишине много музыки. А так как у него не было ни листов, ни ручки, ему пришлось напеть на диктофоне телефона своим мерзотным голосом, когда он шел по улице. Теперь же, прослушав запись, он скривился еще больше, чем обычно, когда слушает себя со стороны, однако мысль мелодии ему нравится. Он включает синт, подставляя стул ближе и быстро находит нужные ноты, запоминая мелодический ход. После, проведя в тишине буквально полминуты он начинает искать подходящую более-менее гармонию под это. Как ни странно, работа идет быстро и он записывает несколько вариантов на жирном от какой-то еды нотном листе, валяющемся среди другого мусора на полу. Он только сейчас обращает внимание на запах кондиционера толстовки, неожиданно вспоминая о Чимине, но забывая о нем так же быстро. Получается что-то депрессивное, но далекое от тянущегося нытья, наполненное каким-то смыслом. Юнги всегда нравились вещи, несущие в себе что-то или ведущие это что-то за собой. Особенно это касалось музыки. У него были к ней особые отношения. Очень сложные, болезненные, но иногда они приносили ему радость. А Юнги, как говорилось ранее, не мог отказать счастью и радости, на них он был слишком падок и становился слаб в их присутствии или в преддверии их появления. Музыка спасает его состояние теперь, но это не значит, что она спасет его в следующий раз. Она может и вогнать его в тяжелое состояние депрессивных мыслей. Юнги оглядывает пустую комнату. Это ведь он вынес отсюда всю мебель и выкинул ее, преследуя неизвестно какие цели и мотивы. Купил себе новенький Yamah`овский синт, поставил в середине комнаты, потом притащил какой-то мягкий коврик для уюта, понатащил плакатов крутых чуваков, которые, к слову, валялись свернутыми рулонами в углу комнаты. Потому что "завтра", в которое он должен был их развесить, даже спустя четыре месяца так и не наступило. Ну и много мусора. Пакеты с пустыми банками пива, колы, пакеты из Мака, Бургера и прочего такого. Отдельный пакет для нот. Возможно, туда попало и то, что было написано вполне сносно, но... да, Юнги достаточно пренебрежительно относился к собственному творчеству. Бывало, он выкидывал то, что хотел сохранить. А потом, когда не мог найти, надеялся на то, что однажды найдет. Иногда восстанавливал по памяти и получалось что-то совершенно новое. Он хотел быть если не музыкантом(все-таки ему не хватало техники), то композитором. Но после четвертого провала поступить он забил и стал писать чисто для себя. Обладая поверхностными знаниями в преимущественном количестве жанров, у него вполне неплохо получалось работать над соуловыми гармониями, порой, получилось придумать что-то годное для баллад. Он даже как-то думал продавать их, баллады ведь достаточно нужный материал, но ведь это же было необходимо как-то рекламировать себя, показывать, демонстрировать кучу своих работ, включая работы в сотрудничестве с какими-то артистами, лейблами. А Юнги всего этого не умел и у него не было никаких работ в сотрудничестве с кем-то. Поэтому это делалось для, как говорится, души. Юнги вздыхает, укладываясь на пол рядом с пакетами мусора. Ему под руку попадается какой-то листок с уже написанным материалом. Он пробегается по нему глазами, пытаясь вспомнить что он хотел этим сказать. Она ему нравится и он, свернув листок несколько раз, засовывает в карман худи.

***

Рабочие часы Юнги начинаются с двенадцати ночи и продолжаются до семи утра. Конечно, у него есть кое-какие перерывы, иначе бы он весь иссох без сижки или лучше косячка. Все проверки в их клубе были куплены, поэтому бояться, что кого-то запалят во время затяжки, перестали практически все. Все здесь были вечно накуренные, обдолбанные легкой веселящей треморной наркотой, ну или просто набуханные. Здесь не происходило ничего плохого, секс в кабинках туалета только по согласию, никаких драк и многим было не жалко с кем-то разделить бутылку, косяк или дорожку. Сюда приходили практически всегда одни и те же лица, все друг друга знали. Юнги был вполне не против работать здесь. Он диджей. Собственно, кем еще может быть кто-то вроде этого человека? Он и сам себя не представляет в контексте чего-то другого, если не ритмичной музыки, выпивки, травки, бездумных танцев, весь в дымчатом свету, находясь в кромешной тьме. Да, Мин Юнги находился в кромешной тьме, а на него направлены кучи машин с белым светом, при котором все равно не разглядеть его лица и не понять его личности. Юнги иногда видел все помещение откуда-то сверху. Видел самого себя и замерших будто на паузе людей. В свету клубился дым, на чужих лицах блаженные улыбки, все полураздетые и потные. Юнги видел очертания своего словно гипсового лица, на котором не было ни рта, ни глаз, ни носа. И в самом себе он видел сплошную бесцветную бутафорскую пластину, не заполненную ничем. Возможно, все это из-за громких битов и алкоголя. Возможно, частично из-за травы. Может, он, сам того не подозревая, погружался в медитацию, хотя никогда не пытался заниматься этим намеренно. На несколько секунд его выбрасывало из тела, чтобы он мог посмотреть на самого себя. У Юнги перерыв, он спускается со сцены, чтобы чего-нибудь выпить. Он ужасно потеет в своей худи и кислорода в клубе ничтожно мало, воздух спертый. Кишат ароматы чужих духов, остающиеся в легких неприятным осадком, из-за которого хочется прокашляться или высморкаться. Юнги пробивается через чужие тела к бару, где сегодня трудится Сокджин, разливая по разным бокалам напитки. Ну, разумеется, у него есть напарник, но Юнги больше общается с Джином. Мин без проблем проходит к ним, ловко захватывая бутылочку какого-то недорогого виски. - Ты совсем перестал стесняться, да? - ловит его Джин, ловко управляясь с каким-то шотом. - Уже так заходишь, без разрешения. - Сотрудникам можно, - наплевательски бросает Мин. - Сотрудникам можно до тех пор, пока об этом не узнает хозяин заведения, - дополняет Джин, немного замучено поправляя челку. - Блять, да заплачу я за эту бутылку из своей зарплаты. Не делай из этого целое событие, - раздражается Юнги. Он хочет выйти покурить в относительной тишине и открыться перед этой бутылочкой. Ему нравилось больше открываться алкоголю или наркотикам, нежели людям. Ким Сокджин, вероятно, был неплохим парнем, но ему было не все равно на жизнь Юнги. А Юнги бесили те, кому было не наплевать на его жизнь. Потому что сам он на свою жизнь беспорядочно выссался. В принципе, имел на это право. - Тогда заплати и за все остальные, которые ты вылакал в последний месяц, - Юнги откровенно бесит Сокджин. Он не очень хочет с ним ссориться, поэтому просто выходит из бара, направляясь к черному ходу. Вокруг темно, но он прекрасно ориентируется даже с тем освещением, которое имеется. Он сегодня не затягивался никаким косячком и курить планировал простые сижки, позабыв на чьи они были куплены деньги. Явно не на его, потому что у него денег не будет до следующей недели, то есть, до выдачи зарплаты. Юнги не думает, у кого он будет перехватывать, не думать ни о чем, но чувствует раздражение. С каждым глотком оно притупляется еще больше. Но Мин не боится нарезаться до скотского состояния и идти диджеить дальше. Он в любом случае понравится всем, его тут все знают, несмотря на то, что он знает не всех. Юнги чувствует, как кто-то идет за ним. Он не видит того, кто за его спиной, но не боится, потому что здешний контингент максимально дружелюбный. Поэтому, когда он выходит через черный ход, а за ним некто, Юнги даже придерживает для него дверь, не поворачиваясь. И лишь на улице он видит какого-то чертовски очаровательного парня, который определенно в его вкусе. Одежда не кричащая, самая обыкновенная. Щеки покрасневшие, улыбка детская, а глаза улыбчивые и смешливые. Он весь очень смешливый, скорее всего, накуренный. - Привет, - улыбается он. - Привет, - кивает Юнги, отпивая с горла и протягивая бутылку этому парню. - Прикинь, я чувствую себя таким легким, - говорит он. - Ты не мог бы подержать для меня бутылку? Я боюсь, что уроню ее, - Юнги усмехается и помогает незнакомцу сделать пару больших глотков. - Что, в первый раз? - парень не отвечает ему, четыре раза вытерев тыльной стороной ладони свой рот. - Будешь курить? - Ты красивый, - говорит он. Юнги прикуривает, щуря глаза в усмешливой улыбке. Юнги не считает себя красивее огрызка заплесневелого яблока или засохшего на лобовом стекле машины голубиного помета в самый жаркий день лета. Но этот парень ему определенно нравится. Он выглядит слишком свежо и молодо. Он не выглядит совершеннолетним. И не исключено, что так оно и есть на самом деле. Юнги это даже немного подогревает. Он обращает внимание на тело парня, удивляясь внезапному резонансу. Его лицо и тело совершенно не сочетаются. Тело сочное и зрелое, горячее. Юнги слишком, но абсолютно неосознанно, импонирует то, что незнакомец рассматривает лишь его лицо, преимущественно глаза. Он не смотрит оценивающим взглядом, не рассматривает его обувь или то, что у него между ног. Он смотрит будто влюбленно. Юнги нравится этот взгляд. Наверняка именно такой взгляд в исполнении Чимина ему бы не понравился. Или в чьем-нибудь еще каком-то. Но этому парню к лицу. - Хэй, подойди ко мне, - Юнги приглашает его, слегка поманив рукой. Незнакомец подходит к нему, неуклюже запинаясь, но Мин подставляет ему свое плечо и тот, хихикая, утыкается в его шею. Его смех приглушен, но он приятен уху Юнги. - Перестань слюнявить меня, - усмехается Мин, слыша, как на улицу выбирается еще какая-то компания. Они тоже смеются, но их смех для него не очень приятен, скорее режет слух. - Я хочу тебя всего обслюнявить, - смеется он, крепко обнимая Мина. Он на манер домашнего животного трется о Юнги, из-за чего его волосы магнитятся.- Со мной такое впервые. - Что ты курил? - Ох, я не знаю. Мне что-то дали, и я покурил, - этот парень, смеясь, прикасается губами к шее Юнги, заставляя его поддаться и откинуть голову назад. Мин запускает пальцы в его волосы. Во второй руке у него виски и он подносит горлышко ко рту, делая еще пару глотков. Какой простодушный. Какой смешливый. Покажи ему один палец и он будет смеяться. Какой простой. Ему дали и он покурил, даже не знает что. Ну разве это не чудо? - Сколько тебе лет? - Юнги чувствует, как незнакомец наседает на него. И, на самом деле, ответ не сильно повлияет на уже возникшее естественное желание Мина. Просто ему действительно интересно, совпадет ли цифра в его голове с цифрой, произнесенной голосом этого парня. - Ох, мне восемнадцать, - этот, как выяснилось, мальчик, чуть ли не виснет на слегка пьянеющем Юнги. На него накатывает приятная пьяненькая леность, разгоняя тепло по телу. Он думает, какой все-таки трогательный мальчик. Юн перемещает его тело на сухой асфальт, тот усаживается, подпираясь спиной к стене здания, улыбаясь глазами. И Мин, долго не теряя времени, поставив бутылку не так далеко, сразу глубоко целует восемнадцатилетнего смешливого мальчика, а тот охотно ему отвечает и смеется, смеется, смеется. Язычок его оказывается очень юрким и он сам в, похоже, игривом настроении, потому что то и дело дразнит Мина, прикусывает губу и раззадоривает своим потрясающим смехом. Он очень много смеется. Он выглядит так счастливо, что Юна посещает мысль, будто тот целует в губы само счастье. Сосется со счастьем, играет с его языком, вылизывает его. А самое главное - это счастье отвечает ему взаимностью. Мин очень любит счастье и ему даже все равно, что на сегодня его счастье несовершеннолетний мальчик, имя которого он не знает, и не сильно волнует. Просто это так круто быть счастливым? Разве нет? Разве плохо пососаться со счастьем на асфальте у черного входа клуба? С маленьким обкуренным счастьем. Юн забывается, а он это умеет делать неплохо, но его хватает за капюшон властная рука Сокджина. Сильная, к слову рука. Ха! Но и у мальчика, верхом на котором сидел Мин, не промах. Его руки тоже неплохо сложены. Он не хочет отдавать Юнги. - Эй, ты! Твой перерыв уже закончился! - у Юнги перерыв полчаса. Интересно, сколько они тут процеловались? - Иди отрабатывай свой виски! - Юнги коротко вгрызается в губы напротив, они отвечают с десятикратным желанием. Незнакомец испускает разочарованный выдох, когда Юнги поднимается на ноги. - Дождись конца моей смены. Мы поедем ко мне, - говорит он. Мальчик смеется, обнажая свои зубы, похожие на кроличьи. Его глазки становятся черными полумесяцами и Мин замечает насколько сильно у него распухли губы. Он разочарован, что приходится уйти прямо сейчас.

***

Юнги не может найти его. Клуб уже практически пустой, время - 06:34. И если начальник узнает, что Юнги хочет слинять раньше положенного, то... в общем, ничем хорошим для Мина это точно не закончится. Но его это волнует в самую последнюю очередь. Он уже спрашивает про этого паренька у тех, кто остался, но большинство из них невменяемые, поэтому толку совсем нет. Юнги обыскивает туалеты и находит этого паренька, задремавшего на крышке унитаза. От него несет спиртом, рядом пустая бутылка, ключицы оголены, на щеке чей-то след от помады. Разумеется, такая прелесть не могла понравиться только Юнги. Мин пристраивается к нему ближе и накрывает своими губами его. Спустя несколько движений парень открывает глаза, приходя в себя. Он перекидывает руки через шею Юна, утягивая его к себе. - Ты дождался меня, - констатирует Мин. - Мне некуда идти, - улыбается незнакомец. Он пьяненький и уставший. Юнги решает, что ему нужно кое-что дать для бодрости, но это находится у него дома, поэтому необходимо ехать как можно скорее. Ту часть, в которой говорится, что парню некуда идти, Мин всерьез не воспринимает или просто пропускает мимо ушей. Он помогает безымянному подняться, пару раз сминая его округлую крепкую задницу руками. Юн выводит мальчика из туалета, видит, каким недовольным взглядом провожает его бармен Сокджин, мысленно шлет его на хуй и выходит из клуба через черный ход. Уже, мать вашу, светает. Юнги ловит такси, расплачиваясь последними деньгами, которые у него остались. В машине этот мальчик целует его шею, ласкает языком, все время падая из-за неровной езды. Юнги помогает ему пристроиться на собственном плече, зарываясь пальцами в мягкие волосы. В свой дом он практически втаскивает мальчика, оставляя того в коридоре. Пока тот неторопливо копошится, разбираясь с обувью, Юнги достает со дна аптечки один из прозрачных пакетиков, содержимым которого является беленький порошочек. Торопливо все скидывая с рабочего стола одной рукой, он стряхивает всю грязь, чтобы поверхность была чистой. И, собственно, не трудно догадаться что делает дальше. - Хэй, малыш, ты где? - зовет он, когда готовы две тоненькие дорожки. Тоненькие, потому что в подобном этот мальчик явно совсем новичок и ему будет, как думает Юнги, достаточно даже одной дорожки, разделенной на две. Мин вдыхает свои две дорожки, предварительно скрутив тонкую трубочку из какой-то бумажки, встряхивая головой. Он немного торопится, потому что в коридоре его дома на полу сидит очаровательное создание. Мин идет за ним и сталкивается в дверном проеме своей комнаты. - "Малыш"? - улыбается он. Выглядит сонно, его нужно взбодрить. Мин хватает его за руку и подводит к столу, на котором все уже готово и ждет гостя. - Смотри, видишь? Быстренько вдыхаешь и все ок, да? - он вкладывает в руку мальчика только что использованную самодельную трубочку. Тот принимает, рассматривая со всех сторон. - А что это? - Не волнуйся, это безобидная вещь, тебе понравится. - А ты? - Я уже. Давай, теперь твоя очередь. - А ты подержишь меня за руку? Я в первый раз буду употреблять кокаин, - Юнги смеется, переплетая пальцы с этим милым малым. - Это не кокаин, ты что. - Да? Я просто думал, что если порошок, то это обязательно кокаин, - Юнги целует его в щеку. В нем просыпается романтик, он по-иному начинает ощущать прикосновения. Скоро ему станет совсем хорошо. Как же он любит в таком состоянии секс. - Давай, поторопись, - Юнги подталкивает мальчика к столу, держа за руку. И мальчик делает это. Выходит все ровно и гладко, ни крошки не остается. Он улыбается и лезет обниматься с Мином. - Мне интересно, что я курил, - говорит он. - Это не важно, тебе же было хорошо? - мальчик кивает. - Вот. Значит, кто-то добрый угостил тебя. - Да. Он был очень добрым. - Вот видишь. Но лучше в следующий раз спрашивай, если тебя угощают. Бывают совсем не добрые люди. - А что я только вдохнул? - спрашивает мальчик, становясь более тактильным. Его руки забираются под худи Юнги. И, блять, вот оно. Юнги уже хочет стонать от наслаждения таких прикосновений. Ему уже нормально. - Это тоже не так важно. Ты веришь в то, что я хороший? - Оу, я думаю, что ты великолепный. Я хочу быть с тобой. - Я тоже хочу быть с тобой. Тебе будет хорошо. Давай, подними голову, поцелуй меня, - и они целуются. Очень мокро, причмокивают и сминают тела друг друга словно глину. Они лепят уже из существующих форм что-то новое, стирая очертания старого. - Я так хочу говорить, - говорит мальчик, тяжело дыша. Юнги ловит его язык, возвращая витиеватым движением его в свой собственный рот. Они переплетаются между собой. - Это хорошо. Говори все, что хочешь говорить, - Юнги снимает с него верх, не помня, как называется этот предмет одежды, он отбрасывает нечто в сторону, спускаясь своими губами к соску, зализывая, покусывая, сминая, сжимая губами, заставляя безымянного гостя стонать. И Мин кладет свои руки на его грудь, чтобы чувствовать вибрацию. Это магическая вибрация его голоса, передающаяся через ладони по всему телу Юнги. - Я хочу тебя, - говорит мальчик. В комнате уже светло из-за солнца, это немного раздражает зрение Мина, он отвлекается на то, чтобы задернуть шторы. А мальчик тем временем роняет свое тело на кровать. - Я такой легкий, ох Боже. Боже, я лечу? Пожалуйста, не дай мне улететь! Держи меня! Я улетаю!.. - Тс-с-с-с, - Юнги седлает его бедра и, склонившись, целует щеку. - Я придавил тебя телом, чувствуешь? - Юнги трется пахом о пах мальчика. Второй закатывает глаза, открывая рот. - Да. Придави меня, чтобы я не улетел. - Не волнуйся, я хорошенько тебя придавлю. - Да, вот так. Придави меня. Раздави меня, раздави, ах, - протяжно стонет, принимаясь искать что-то руками. - Дай мне что-нибудь, дай мне, - Юнги снимает с себя худи и, поймав руки, дает ему свое тощее тело. - Да, это хорошо. Это очень хорошо, - мальчик гладит его, мнет и начинает смеяться. - Ты такой хороший. Ты такой красивый и добрый. Ты такой умный и талантливый. Я люблю тебя. Ах, да, да, да, да, да, - Юнги засасывает язык младшего, снова наклоняясь и ускоряя трения. Он закидывает ноги парня на свою талию, не чувствуя тяжести. Похоже, он действительно потерял в весе. Потому что Юнги не мог стать таким сильным. Или же это Юнги мог стать сильным, а мальчик не мог потерять столько в весе? В весе? Аха-ха-ха-ха-ха-ха! В весе! Черт! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Вес! Какое идиотское слово! В весе!!! А-х-а-х-а-х-а-х-а-х-а-х-а!.. - Я никогда еще не целовался с парнями, - говорит мальчик. Юнги, будучи бывалым любителем подобных "витаминов", в состоянии понять то, что он говорит. Поэтому это его удивляет. - Ты не гей, малыш? - Ох, нет, вообще-то, - смеется он, расстегивая молнию на его джинсах. - Ты понимаешь, что перед тобой не женщина? - Мне все равно. Ты нравишься мне, и я никогда не держал в руке чужой член. Я хочу посмотреть на него, он у тебя ровный? Красивый? Ты красивый. И член у тебя, наверное, красивый? Я хочу его подержать в руке. Дай мне его подержать, - он забывает как сделать так, чтобы избавиться от штанов как следует, поэтому, разделавшись с молнией, мальчик ныряет рукой под резинку трусов, доставая оттуда возбужденный орган. Он рассматривает, отодвигая крайнюю плоть и крепко сжимая его в руке. Юнги откидывает голову, чуть выгибая спину. - Вау. Ох, вау. Неужели и мой такой горячий? Он что, он что, розовый? Ох, Боже. Он такой приятный, как будто он создан для этого, чтобы держать его в руке. - Он есть для того, чтобы ты брал его в свою руку, малыш. - Ох, да, наверное, - мальчик принимается водить вверх-вниз, балдея от появляющегося на его руке предэякулята. - Ох, слезь, слезь, слезь, м-м-м-м-мна-ах, - Юнги отползает в сторону, как тут этот мальчик припадает губами к головке, вбирая ее в рот. Это так неуклюже и неловко, а со стороны вообще комично. Но ни старшему, ни младшему так не кажется. Незнакомец сосет, совершая кое-какие действия языком совершенно наугад. Юнги стонет, отодвигая от себя мальчика. Ему неудобно и он стягивает с себя и джинсы и белье, принимаясь за полноценное раздевание своего гостя. Тот подставляется под руки, впервые получая столько ощущений от простых прикосновений. Которые совсем не простые, которые, блять, какие-то волшебные. Юнги разворачивает его на живот, прося раздвинуть ноги, до мальчика доходит раза с пятого, что от него хотят. Юнги, обслюнявив пальцы, пустив обильную струю вязкой слюны на задний проход, раздвинув две половинки, пристраивает два пальца, пробиваясь внутрь. Ему кажется все это долгим, но залипательным. Скорее, ему нравится то, как подрагивает красиво тело, конечности которого раскинуты в разные стороны. Он не знает, сколько наблюдает за тем, как два пальца входят и выходят из заднего прохода. Это кажется чем-то действительно увлекательным, какое-то время даже собственное возбуждение не интересует так сильно. Но когда он приходит в себя и переворачивает мальчика на спину, его лицо неожиданно красное, возможно, он слишком надолго задерживал дыхание. - Хэй, ты дышишь? - и Юнги вдыхает в его рот огромный глоток воздуха, который охотно отнимает мальчик. Он говорит: - Дай мне еще, - и Мин дает еще два глотка. Младший задыхается, издавая такие звуки, что Юнги, даже если бы он и старался устоять, у него бы ничего не вышло. - Я дам тебе кое-что еще. - Я приму все. Ты ведь не дашь мне ничего плохого? - Юнги усмехается. - Раздвинь ноги и попытайся сесть на мой член. Я помогу тебе, - Мин нежно целует мальчика, тот прилипает к его губам так сильно, что при размыкании губ раздается ну просто оглушительный чмок. Юнги садится, поджав под себя ноги, а мальчик пристраивается на его колени, широко раздвинув ноги, медленно насаживается на член, который для него заботливо придерживает Мин. Он проскальзывает постепенно и полностью. Юнги захватывает и теперь он стонет вместе со своим партнером на два голоса. - Ты такая умничка, ты знаешь? - Черт, это немного... - но Юнги уже накрывает его член рукой, водя по стволу, сжимая крепко, но чувственно. - А так? - Это, ох, мн-а-а-ах... ах, ты, мна-а-а-а-ах, это просто, а-а-а-ах, - мальчик берет его лицо в свои руки и глубоко целует, всасывая в свой рот чужой язык, кружа вокруг него своим, надавливая, небольно покусывая. Он такой чувственный. Это как раз то, что нужно Юнги. Этот мальчик так ему нужен. И Юнги, найдя чувство опоры в поставленных на поверхность кровати руках и слегка наклонившись назад, начинает двигаться. Их поцелуй разрывается из-за удивленного стона младшего. - Если ты подстроишься навстречу мне, тогда будет просто замечательно. Я на тебя, ты на меня, вот так, да, ты такой потрясающий, - Юнги редко когда встречал кого-то похожего на этого мальчика. Он неопытный, но такой открытый для всего нового. А это, по мнению Мина, одна из самых потрясающих комбинаций. Проблема неопытных в частой чрезмерной закрытости, а опытных в том, что они не умеют получать удовольствие от каждого прикосновения, их обязательно нужно удивлять. А Юнги им что, типа клоун? Он им всем фокусы должен показывать? Да пошли все нахуй. Он нашел такое сокровище. У Мина в голове как-то внезапно всплывает мутным пятном воспоминание о том, что он вообще-то несовершеннолетний. Но это... оу, как же здорово. Как же здорово этот малыш подстраивается под его движения. Этот мальчик нравится Юнги. И он говорит это ему: - Ты мне очень нравишься. - Я люблю тебя, - выдыхает мальчик. - У меня нет близких людей в жизни. - У меня тоже. - Будешь моим самым близким на свете человеком? - Конечно, малыш, конечно. Я хочу быстрее, ляг на спину, - Юнги аккуратно толкает его на спину, второй не теряется, заводя свои ноги за талию Мина. Юн снова входит в мальчика, а тот жмется к нему плотнее, цепляясь пальцами за плечи. Юнги двигается куда быстрее, толчки получаются интенсивнее. Он вбирает в себя напряженную бусинку соска. Мальчик стонет, сильно прогибаясь в спине. - Это так классно, - они оба двигаются, сгребая друг друга излишне сильно. Юнги теряется в своих ощущениях, на какое-то время отключаясь сознанием, он снова видит перед собой мальчика только в процессе того, как изливается в него. Младший кусает свою нижнюю губу, зажмуриваясь и часто выдыхая. Юнги видит его блестящее от пота тело, он обращает внимание на след зубов у его соска, достаточно ярко выделяющийся, после таких всегда остаются синяки. Юнги дышит. Юнги закрывает глаза. Юнги дышит. Юнги осязает. Юнги раз, Юнги два, четыре угла в комнате, две дорожки, одна большая дорога автотрассы, Чимин ест палочками рисовую лапшу, она выскальзывает из палочек и пачкает ему щеку соусом, плюхаясь в миску. Тридцать, тридцать четыре, какая-то псина орет всю ночь и не дает спать, тыц-тыц-туц-туц, крякс-брякс, сорок шесть, два огромных глаза лани смотрят в него. Лань, грациозно склонившаяся у зеркального источника воды, словно пьющая звезды. Ее глаза смотрят в него, они видят, как бьется его сердце изнутри. Она видит в нем каждый процесс организма. Он смотрит на свои руки запястья и видит как по венам перетекает его темно-синяя кровь. Сто три, сто четыре, сто пять, иди, дыши, осязай, смотри, молчи, говори, слушай, слушай, слушай, слушай, слушай, ты услышишь стук тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук! Бах-бах-бах-бах-бах-бах! Ухо Юнги прижато к мокрой часто вздымающейся груди мальчика. Он слушает его сердце. Он смотрит на его лицо и видит два глаза лани, но лицо по-прежнему его. Юнги берет его щеки в свои руки, по венам которых все еще бежит синяя кровь. - Ты - лань, пьющая у озера, - он заправляет короткие пряди за ухо, водя большими пальцами по манящим губам. - Но твои губы не лани. Они потрясающие. Они потрясающие. Ты потрясающий. - Ты говоришь так красиво. Говори еще. Я тоже хочу говорить. И они говорят о разном в один голос. Этот мальчик терпит болезненные ощущения, вызванные все еще эрегированным членом, просто не понимая в какой части тела он ощущает дискомфорт. Юнги отсасывает ему глубоко, чувственно. Так, как будто это последнее, что он делает в своей жизни. Самозабвенно, отдавая себя этому без остатка. И глотает он точно также. И также целует. Они очень много целуют друг друга абсолютно везде, куда только попадают губы. Испытывая раз за разом оргазм, Юнги становится нечем кончать, тогда он снова отсасывает мальчику, вылизывает его везде, кусает, ест, пьет, создает из легкоуправляемого материала что-то новое. Понятие времени исчезает. Просто Юнги в какой-то определенный(или не очень) момент произносит: - Ты жив? - Нет. А ты? - Я начинаю приходить в себя. Поэтому тут лучше уснуть. Спи. Но, возможно, этих слов Юнги так и не сказал. Возможно, это ему просто приснилось.

Я видел сон, в котором на выжженное поле падал снег, а в небо ничтожными крупицами взвивалась земля. И тогда я понял, что стою на небе, а земля засыпает меня. Я подумал, что меня погребает заживо. Но понял, что уже давно не жив.

Юнги открывает глаза. Ему терпимо, потому что он вчера не так уж сильно обдолбался и до того был лишь слегка поддат. Юнги поворачивается и обнаруживает какое-то препятствие в виде чужого тела. Тела? Юнги вспоминает то, как они говорили о Вселенной, когда Юнги видел множество звезд в глазах этого мальчика. Вспоминает то, как он говорил ему то, что очень влюблен в него. Говорил, что у Юнги невероятные губы и что он боится улететь, просил его держать. И Юнги держал его. Они говорили не затыкаясь, так много, что теперь на утро болят челюсти. Когда это был просто несвязанный поток слов, когда это были общие волны галлюцинаций, которые совпадали, а когда это были вполне связанные между собой диалоги. Они говорили много о воде, потому что им казалось, будто они - это она, а вода - жизнь. Будто они две капли из одного чистого источника. Да, в тот момент Юнги даже казалось, что он девственно чист. Они держались за руку, много целовались и снова говорили, не прерывая разговора даже тогда, когда занимались сексом. Много секса, поцелуев, разговоров. Много звезд в глазах мальчика, которые считал Юнги. Юнги много считал. Он считал и углы в комнате, и ресницы лежащего напротив практически ребенка. Он считал в сумме их пальцы на руках, сбивался или наоборот складывал с первой суммой вторую. Мальчик открывает заспанные глаза, медленно моргая. - Привет, - говорит он Юнги. Мин понимает, что у него тоже болит челюсть. Черт, они ведь вчера очень много жевали, не могли остановиться. Они даже жевали бумагу, пока она не размякнет и не станет на вкус клеем. Младший улыбается. - Привет, - усмехается Юнги. - Как дела? - Мин снова усмехается, но его улыбка спадает с лица, как только мальчик болезненно шипит, зажмуриваясь. - Черт. - Что? - Юн привстает. - Ох, черт, мой зад, ах, боже мой, - мальчик утыкается в подушку болезненно простонав и посмеявшись одновременно. - Черт, это очень больно. - Прости, - усмехается Юнги, поднимаясь с кровати. Он откидывает одеяло в сторону, поднимаясь. На нем нет одежды и он весь в засохшем поту и сперме, при чем непонятно чьей. Вероятно, обоих. И вся постель, по всей видимости, в том же. Он помнит, как в последний раз кончал водянисто и было это уже на периферии отходняка. Мин поднимает с пола худи, надевая ее, она чуть прикрывает его зад, уже неплохо, и достает из кармана телефон, проверяя время. И обнаруживает, что ему через четыре часа на работу. Сейчас восемь вечера. Юнги отодвигает шторки, смутно помня как задвигал их. На улице практически ночь. - Мне немного неудобно, но знаешь, у меня, кажется, из зада кровь течет, - Юнги вскидывает брови вверх, не успевая открыть окно, чтобы выветрить этот запах, который они создавали все те часы. - Что? - Юнги подходит к нему, присаживаясь на край кровати. - И мне никак не сесть, - усмехается мальчик, у него на глаза наворачиваются слезы, они очень быстро стекают крупными каплями на подушку. - Эй-эй, без паники. Все окей. Давай я тебя посмотрю? - мальчик хлюпает носом пока Юнги не включает свет в комнате. Здесь самый настоящий свинарник, все валяется и попадает под ноги, но Юнги на это пока не сильно заостряет внимание, он идет к краснолицему заплаканному мальчику. Его глаза не кажутся теперь такими очаровательными, они теперь кажутся глазами несчастного человека. Куда более несчастного, чем сам Мин. Это глаза осознающего действительность человека и приводящего его в шок. Юнги отнимает у него одеяло, переворачивая на живот. Он осторожно отодвигает две половинки и обнаруживает небольшую кровоточащую трещинку. - Это небольшая трещинка, все окей. Да не переживай ты так, - но на самом деле отчасти Мин чувствует и свою вину от этого. Это все-таки он его трахал. И, наверное, не очень осторожно. А у этого мальчика до него, кажется он так говорил, никого не было. Ну или Юнги просто плохо подготовил его сначала. Но он не помнит никакой крови. Юнги ненавидит чувство вины, поэтому ему хочется, чтобы этот ребенок как можно скорее ушел. Ведь он источник назойливого и самого, пожалуй, отвратительного ощущения. Мин поднимает его на ноги, пока тот ойкает. Это стоны боли. И теперь он, похоже, сильно смущается, потому что плечи сжимаются и он часто прикрывается руками пока Мин помогает ему отмыться. Ванная, кстати, тоже не сильно-то и чистая, грязный налет после и все-такое. Чистых полотенец нет, поэтому Мин вытирает его не самым свежим. А у мальчика вид совсем поникший, у него и сосок прокушен порядочно. Собственно, у него вся грудь в укусах, которые даже выглядят болезненно. Юнги порядочно его так истерзал. Он как будто реально его пытался есть. Что, в принципе, не исключено. Он в процессе действительно мог проголодаться и начать... есть? - Тебе нужно нагнуться, - говорит Юнги, доставая аптечку. На глаза попадаются сразу маленькие пакетики, которые тот тут же прячет на дно. Мин был вчера так неаккуратен. Он так спешил. Мальчик слушается его, медленно наклоняясь и тихо выдыхая. Юнги брызгает на ватку антисептиком и аккуратно касается трещинки, пару раз прикладывая ее. Он болезненно шипит и стонет сквозь сжатые губы. - Ну, мазей у меня никаких нет, поэтому тебе придется самому покупать, - говорит Юнги. Он чувствует жалость по отношению к мальчику, тот, несмотря на довольно развитое тело, кажется ужасно беспомощным. И Мин, видя весь причиненный вред этому человеку, начинает испытывать чуть ли не потребность в том, чтобы как можно скорее выпроводить его. Он надеется на то, что он сам не задержится и смоется уже буквально через пять минут. Но он закрывает руками лицо, всхлипывая. - У меня есть обезболивающее. Давай я тебе дам? - но мальчик только громче всхлипывает, у него случается истерика, он опускается на колени, на пол. Юнги не знает, как себя вести. Ему неловко. Он смутно догадывается, что дело не в боли. И оставляет его одного, выходя из комнаты. Юнги закуривает на кухне, присаживаясь голой задницей на стул. Настроение моментально портится. Ну почему все не могло быть хорошо как до сна? Почему, просыпаясь, все должно испортиться? Почему он обязательно должен был разныться? Они ведь могли бы еще покурить нормально с ним. А, может, ему предложить покурить? Всяко будет лучше, чем он там будет сидеть и ныть. Ну что там могло случиться? Ох, господи. Юнги бесит сам себя из-за таких мыслей. Черт, у него в ванной плачет ребенок, на восемь лет младше его самого. Он вчера в первый раз обдолбался, пососался впервые с парнем, более того, поехал к нему домой и трахался с ним всю ночь. Он, по его словам, не гей и, черт, Юнги его еще и порвал. - Ну ты и скот, - говорит сам себе. Он моет один из грязных стаканов и наливает в него холодную воду. На самом деле, это все-таки отходняк и дикое желание того, чтобы все было куда проще, чем есть в его жизни. Все ведь нихуяшеньки не просто. Все говно только какое-то. Охуенно только под колесами или порошком. Блять, как хорошо, что он вчера додумался достать какой-нибудь мефедрон, а не колеса. Если бы он накачал этого ребенка экстези или дал какие-нибудь марочки или кислоты... он, может, зря потрахал его? Наверное, да. Но он, вообще-то, не виноват! Этот мальчик сам хотел к нему поехать, ждал его. В голове Юнги всплывает какая-то сомнительная информация по поводу того, что пацану просто идти некуда было. Может, он ему об этом говорил? Ну, или, скорее всего, это просто приснилось. Юнги всего лишь хотел повеселиться и думал, что нашел такого же человека, которому тоже просто хочется повеселиться. Но так выходило, что в трезвости, как бы круто не было за ее пределами, ему было со всеми хуево. В нем просыпается желание вызвать мальчику такси, чтобы тот ехал к маме домой, плакал неделю в подушку, а потом вернулся к нормальной жизни. Но у него нет денег, он вчера последнее потратил. У него даже на сижки денег нет, будет стрелять, а что делать? Мин заходит в ванную и ему становится тошно от самого себя. Блять, он в этого ребенка и кончил вчера. На лицо ему кончил, размазал это все по телу, лицу, они смеялись. Да, наверное, это ужасный удар для мальчика. - Хэй, выпей воды, держи, - он протягивает стакан воды, боясь и касаться младшего. Мальчик медленно выпивает все. - Спасибо. Прости, что тебе пришлось это увидеть, - он поднимает голову и улыбается Юнги. И изгиб этих губ ранит. Потому что это не вчерашняя улыбка. И Юнги не знает, какая из этих двух улыбок принадлежит ему. Как он улыбается в повседневности? Может, он всегда так улыбается? Он хочет что-нибудь для него сделать, но лучшее, что может, это избавить от своего общества. - Тебе сильно больно? - Нет, все нормально, это не так больно, как могло показаться. Прости, но мы ведь в Тэгу? - Юнги немного удивляет вопрос. - Ну да. А ты не из Тэгу? - он качает головой. - Я просто подумал, что... нет, ничего, - он поднимается на ноги, неловко прикрываясь. Юнги самому становится неловко на него смотреть и он отворачивается, расхаживая в одной лишь худи. Мальчик довольно быстро одевается, правда, аккуратно, боясь спровоцировать очередное кровотечение. Юнги делает вид, что выходит из комнаты, оставаясь за стеной, слушает, как тот еле слышно шуршит одеждой. Все стихает и как только Мин решается войти, слышит голос мальчика: - Эй, привет. Ты Тэхен? - небольшая пауза. - Да, это я. Ты догадался, даже ни разу не слышав мой голос, - он не весело усмехается. - Помнишь, ты сказал, что был бы рад видеть меня в любое время, как я окажусь в Тэгу? - короткое молчание. Юнги слышит, как мальчику неловко. - Ну, в общем, я в Тэгу, - снова неловкая усмешка. - Прикинь, да. Как насчет того, чтобы увидеться прямо сейчас? Я не знаю, где я, но в Тэгу я не знаю абсолютно ничего, - Юнги становится ну просто ужасно неловко. Он хочет стереть память и не слышать этого всего. - Я спрошу адрес и скину его тебе, а ты скинешь мне свой, да? Спасибо, - тихо добавляет мальчик. Возможно, он этого и не говорит, а Мин просто придумывает в своей голове. Такое с ним происходит слишком часто. Он решается зайти только тогда, когда отсчитывает в своей голове ровно минуту. - Хэй, все хорошо? - спрашивает Мин. Он сам себе жалок от этого вопроса. Мальчик смотрит на него и натянуто улыбается, он стоит на коленях. Блять, он даже не может сидеть. - Да, все хорошо. Мне нужно, чтобы ты сказал свой адрес, - Юнги чешет лоб и говорит, а Гук записывает его в телефон. - Спасибо. Просто я даже не знаю, где нахожусь, - он смеется. - Я тоже, если честно, - не к месту добавляет Юнги. Но эти слова, заставляя его краснеть, так же заставляют мальчика вслушаться в них. Он ничего не говорит, хотя у Мина появляется практически физическое ощущение, что он этого хочет. - Я пойду, - вот что говорит младший, поднимаясь. И Юнги повторяет его движения, боясь, что тот может упасть и старшему придется ловить. Но этого не случается. - Я провожу тебя, - Юнги хочет помочь ему обуться, чтобы он лишний раз не наклонялся. - Ну, пока? - грустно смеется мальчик, закончив с обувью. - Да, пока. Удачи, - кивает Юнги, закрывая за ним дверь. Он стоит в одной худи и в его голове полнейшая пустота, у него самые настоящие провалы-тупняки, которых он не ждет. Но когда он очухивается, понимает, что мальчик уже какое-то время как ушел. Он не знает города, он тут впервые, он сам так сказал. Он попросил какого-то парня, которого сам не знает? о встрече. Юнги просто отпустил его в, считай, ночь? Не предложил ничего ему, не накормил, хотя было очевидно, что тот голодный. Не вызвал такси. Хотя также очевидно и то, что у Мина нет денег. Он даже не предложил покурить, на худой конец. Все, что хорошего Юнги дал ему - это порошок сегодня утром и стакан воды. Однако, скорее всего, первое можно назвать сомнительно "хорошим". Юнги задает себе вопрос, а не было ли ночью никакого насилия? Да нет, вроде не было. Все было по обоюдному. Он точно не насиловал. Ему ужасно паршиво. До работы три часа. Он звонит Чимину. Брезгуя садиться на кровать, он садится на пол. Кажется, там куда чище, чем на кровати. - Алло, - берет трубку Чимин. Голос у него усталый, он только после работы, вероятно. - Привет, - опустошенно говорит Мин. - Хм, ну привет, - усмехается младший. - Ты, как я слышу, даже трезвый? Непривычно. - Ой, слушай, заткнись, - срывается Мин. Но уже через пару секунд поправляется: - Блять, прости. Правда, прости, Чимин. - Я уже привык, - вымученно вздыхает Пак. - Ну? Что случилось? - Я хотел у тебя спросить кое-что. - Надо полагать, - усмехается он. Вот веселость Чимина Юнги бесила, а веселость того мальчика, наверное, порадовала бы. Чимин точно его лучший друг? - Когда мы трахались и я был под колесами... - Ты всегда под колесами, когда мы занимаемся сексом, - усмехается Пак. И Юнги хочет ему врезать. Он всегда такой раздражающий? - Да, я понял тебя. Я всегда обдолбанный и раздражаю тебя. - Эй, я этого не говорил тебе, дружище. Ты чего? - Блять, прости. Просто, блять, прости меня. - Эй-эй, расслабься. Ты в порядке? - а теперь в его голосе слышится волнение. Юнги легче, когда за него волнуется Чимин. За него просто некому больше волноваться кроме Пака. А Мин уже давно стал самым настоящим вампиром, питающимся за счет денег Чимина и его нервов. Юнги неосознанно(уже практически осознанно) хочет, чтобы Пак волновался за него. Да, он его лучший друг. Как Юнги мог подумать, что Чимин его раздражает? Все должно быть наоборот. - Да, прости, друг. Я в порядке. Я хотел спросить, что никогда во время секса не было такого, что я был немного груб или что-то в этом духе? - Ну знаешь, ты всегда довольно груб, я бы сказал. Ты много и больно кусаешь и... - Но я никогда не насиловал тебя, да? Ну, я не... - Нет, ты что. Это в мере дозволенного грубость. А что такое? Почему ты спрашиваешь? Только не говори мне, что ты кого-то?.. - Да нет, нет, - но Юнги сам неуверен. И Чимин это слышит. Это бесит Мина. - И еще вопрос. Я никогда не рвал тебя? - Пак молчит. - Я боюсь спросить, почему ты спрашиваешь? - Чимин, ты можешь ответить мне конкретно "да" или "нет"? - Конечно, нет. Что случилось? - Наверное, что-то необъяснимое. Ну ладно, спасибо, Чимин. Отдыхай, пока, - он быстро сбрасывает и когда Пак настойчиво ему звонит, отключает телефон. Но ведь может же быть и такое, что этот мальчик был порван до него? Он ведь мог соврать Юнги и Мин не был его первым? Блять, нет, он точно не врал. Юнги со злости пинает стул, тот, конечно же падает. Его раздражает этот срач вокруг, но ничего с этим не сделать. От него самого воняет, он не мылся практически два дня. Почему он чувствует себя таким виноватым и беспомощным? Господи, да он же ничего такого не сделал! У пацана на лице было написано не "я не гей, девственник, ни разу не курил, не нюхал и не хочу", а "хэй, я очень веселый и ты мне нравишься, давай потусуем вместе". Они просто переспали, а Мин сам себя накрутил. Он ненавидел загоняться. А сейчас он загонялся. Блять, черт. Юнги идет в душ. Он матерится, потому что забывает про ебаную, мать ее, худи.

***

Сокджин на него смотрит как-то по-уебищному. На Юнги вообще многие смотрят как-то по-уебищному. И его это, конечно же, бесит, еще как. Юнги кажется, что его смена никогда не закончится. Он сегодня не курит и загружен, не нюхает и не пьет. Его бесит кислород и тошнит. Он сморкается кровью в туалете, и долго не может остановить кровотечения, затыкая ноздри сухим полотенцем, порванным на две части. Вот что по-настоящему раздражает. Он хочет блевать, но ему нечем. И из-за отвратительного воздуха, он теряет сознание на минутку, сползая по стене. Но едва соприкасается с полом, открывает глаза. Он снова в строю. Ему стремно. И его, блять, мучает совесть. Ему бы стало куда легче, если бы он знал, что с тем мальчиком все хорошо. Что на его совести ничего нет, что все ок, что он нормально добрался, что дом его "друга" или кого-то еще там, не так далеко от дома Юнги. И что его друг - его ровесник, а не какой-нибудь там... ну, просто мало ли. Господи, лучше бы он оставил пацана у себя до утра. А утром бы они уже решили что-нибудь. Ему ведь реально некуда идти, да? Но почему ему некуда идти сейчас? Почему? Он же всю жизнь не скитается вот так по городам, которых не знает? Да, Юнги не спорит, он не самый крутой в том, что касается принятия каких-то крутых решений и оказания помощи другим. Он в этом лох, да. Но ему было бы банально спокойнее, если бы он сказал мальчику остаться. А может, если бы он выбежал за ним сразу же, он бы успел его остановить? Почему он его не остановил? Нет, конечно, он не обязан был этого делать. Но он сожалеет, что не сделал. Утром он заваливается домой и хочет спать. Он не ел двое суток, но его по-прежнему тошнит. В доме помойка, но это не раздражает, он просто устал. Сил нет и нет желания, поэтому он решает спать на грязной постели. Однако когда откидывает одеяло, чтобы лечь прямо в одежде, натыкается взглядом на капли крови, оставшиеся на простыне. Юнги раздраженно вздыхает, сдается и меняет постельное белье, а грязное как попало засовывает в стиральную машинку, закидывая туда абсолютно все вещи, валяющиеся на полу. У него даже появляется такое чувство, что он очень много сделал, чувство гордости собой. Он говорит себе, что чувство вины скоро пройдет. Максимум пару дней и все нормально. В доме нечего есть, но ему и не особо хочется, поэтому Юнги ложится спать и спит до вечера, когда ему снова надо идти на работу, потому что его попросил выйти Намджун. Можно было бы послать нахуй Намджуна, но что еще делать, если не работать и не употреблять? Засыпая, Юнги вспоминает, что вообще-то, он иногда еще пишет музыку, но мысль обрывается, потому что он погружается в сон.

***

Когда он не работает, все равно приходит в клуб. Сидит у бара и перекидывается парочкой слов с Сокджином. Его, конечно, Сокджин раздражает, но он неплохой. Его забота отличалась от заботы Чимина. Чимин не смотрел на него осуждающе, а вот Джин смотрел. Он говорил прямым текстом бросать, что Юнги ну просто выводило из себя. Он не был зависимым, а Ким говорил с ним никак иначе, как с каким-то конченным наркоманом. Но Юнги не был наркоманом, он говорил это уверенно, не сомневаясь ни секунды, не колеблясь. Сокджин приносит ему с кухни пару горячих сэндвичей. Юнги удивленно вскидывает брови вверх. - Это еще что? Я ничего не заказывал. - Я заказал. Поешь, лицо все серое. - Ты же знаешь, что мне платить нечем. - Почему-то это тебя не останавливает, когда дело касается бутылки. - Ты не можешь держать образ благородного героя до конца, а не сдуваться на середине и становиться ебучей язвой? Ну, или становиться собой, что, в принципе, одно и то же. - Да по сравнению с твоей язвительностью, моя колеблется где-то на дне любой бутылки, которая оказывается в твоих руках. - Ты бы уже определился. Алкаш я или наркоман. - Ох, Юнги, поверь мне, в тебе даже больше, чем всего лишь эти два определения. - Ты мне поесть дашь или, может быть, заткнешься? - Юнги съедает один сэндвич и начинает ощущать тошноту. Он ничего не говорит Джину, выходя из-за барной стойки. В туалете он умывается, зачесывая волосы назад. Его мутит, и он, зайдя в кабинку туалета, засовывает два пальца в рот и блюет. Еще не переваренная еда с легкостью выходит и ему становится легче. Он, не возвращаясь в бар, идет сразу домой. Ему пусто. Даже факт того, что скоро зарплата, его не может взбодрить. Дома он борется из последних сил с тем, чтобы не вытащить из аптечки чего-нибудь классного, и побеждает. Но только потому, что какая-то нудная передача по телевизору его убаюкивает.

***

Юнги просыпается. Из его носа бегут ручьи крови. Мин матерится и, затыкая нос руками, бежит к ванной. Кровотечение прекращается спустя минуту. Слизистую жжет, внутри болезненно пульсирует, отдавая тупой болью в висках. Юнги протяжно и болезненно мычит, закрывая глаза и откидывая голову назад. - Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо, - он не переживает за то, что все может не быть хорошо, но больше никого с ним рядом нет, чтобы услышать эти слова. Так для кого они тогда? Дома все еще нечего есть. Юнги все еще тошнит, его организм отвергает еду. Возможно, он отвергает и алкоголь, но проверить не на чем. Возможно, сейчас самый тот момент, чтобы задать себе вопрос - "ну, что теперь? Что дальше"? Но он не видит, есть ли "дальше". Сидит на полу грязной ванной в доме, который ему зачем-то завещала бабушка. Зачем ему дом? Он должен быть бездомным и жить на улице, чтобы спать в пакетах с мусором и в грязи, и в крови, и в испражнениях. Испустить из своего тела всю влагу и тогда, иссохнув, стать пылью. Стать землей. Он бы хотел стать землей, по которой бы ходили изящные копытца лани. Лани... Юнги вспоминает глаза мальчика. Он все еще их помнит так ярко. С тысячью звезд в отражении ночной воды. Они были влажные, переполненные влагой. А во влаге - жизнь. - Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Юнги решает, что останется сидеть на этом месте. Больше он не двинется с места. И умрет так. Он больше не будет есть и пить. В этот же вечер Юнги в баре. Сокджин все так же разливает по стаканам и улыбается людям. Он работает без выходных. Наверное, ему очень нужны деньги? Юнги думает, на что вообще могут быть нужны деньги если не на колеса и порошок, а Джин не употребляет. Юнги не хочет этого, но садится за барную стойку, подпирая щеки ладонями. Он привлекает внимание Джина. - Ты должен поесть, - говорит он. И Юнги уже начинает мутить. Он жалеет, что сел сюда. Жалеет, что пришел. Жалеет, что вообще поднялся с пола ванной. Зачем его ноги принесли сюда? Его ноги не дают ему покоя, они постоянно куда-то его приносят. На нем болтающиеся черные джинсы, худи, выше колен на сантиметров шесть, натянутый поверх кепки капюшон. Сокджин злобно произносит: - Блять, ты только посмотри на него, а, - выставляя руки в боки на манер разъяренной матери. Это будит в Юнги слабый интерес и он поднимает голову, поворачиваясь назад. Он ищет глазами "его", но не совсем понимает, о ком именно идет речь. - Который из? - Вон тот черт, который лезет на сцену, - и Юнги понимает. - Блять, пожалуйста, сними его оттуда! Я не могу отойти, Чхве нет, мне бар не оставить. - А кто это? - Это мой вечный геморрой. Сними его, пока это не сделала охрана, - Юнги жмет плечами и лениво плетется к сцене, ловко уклоняясь от тел в толпе. Кто-то улюлюкает, поддерживая действия парня с прямоугольной улыбкой от уха до уха. Мин просто резко дергает за ногу практически забравшегося придурка и улюлюканье тут же сменяется смехом, потому что тот максимально неловко падает на зад. Чувак, на котором болтается какая-то серая убитая тряпка, похожая на мешок, не успевает возмутиться, потому что Мин говорит ему: - Это ты геморрой Сокджина? - и тот закатывает глаза. - Этот паршивый старикашка, - ругается он, поднимаясь на ноги и плетется к бару, растеривая все свое настроение. Юнги не успевает толком разглядеть его лица, хотя оно его, конечно, мало интересует. Мину только кажется, что этот тип однозначно странный. Юн идет за ним следом. - Хен! - возмущается "мешок картошки". Его поза с руками в боки в точности копирует позу Сокджина. Мин улавливает в них некое сходство. Скорее в жестах, нежели в лице, потому что незнакомца он слишком плохо разглядел. Нет надобности и освещение не располагает. - Никаких "хен"! Я сказал, что угощу тебя и твоего друга, но я не сказал, что тебе можно забираться на сцену! Разве в утреннем предложении "немного выпьете, отдохнете, послушаете неплохого диджея" фигурировал пункт с залезанием на сцену? - Хен! Да я просто качал! - Юнги прыскает, приземляясь на свой стул. - Качал? Так, сколько ты выпил? Ты пил больше, чем я наливал тебе, - Сокджин становится самой настоящей матерью, отчитывающей своего сына. Парень копирует его позу абсолютно идентично, что вызывает в Юнги очередную усмешку. - Слушай, а вы похожи. - Ничего подобного! - возмущается, копирующий жесты Джина, парень. Джин лишь устало вздыхает, принимаясь вытирать стаканы. - Он мой сводный брат. - Это еще доказать надо, - парень закатывает глаза, это же действие выполняет Джин, не глядя на него. - Хен, я вообще-то с другом. Не хочу его оставлять, он немного растерянный и шугливый. Я пошел. - Еще раз увижу, - взгляд Джина падает на сцену, его брат раздраженно рычит и быстро сваливает, скрестив руки на груди. - Ну просто поразительное сходство, я тебе скажу, - хмыкает Юнги. Сокджин молчит, принимая вежливо заказ. Разлив водку с апельсиновым соком, добавляет льда, соломинку и все как положено. Как только взгляд возвращается к Юнги, он полон раздражения. - Эй, ты. Этому черту и пяти процентов от моей красоты не досталось. А уж про разум и инстинкт самосохранения я вообще молчу. В дом тащит постоянно всякий хлам, живность, вечно каких-то друзей по переписке в дом таскает. Нет, я, конечно, с ним не живу, но... - Никогда бы не подумал, что у тебя есть сводный брат. - Тэхен не самая моя любимая тема для разговора. Но единственная причина, по которой у меня так много забот. Ты знаешь, он очень любит устраивать самую настоящую свалку. Когда хозяйка приезжает проверять квартиру, приходится убираться у него. Она может его выселить, а другого такого дешевого варианта нам уж точно не найти. Хорошо, что к животным она относится лояльно... - Сколько ему? - Ему девятнадцать. Он конченый идиот. Знает четыре языка, дома лежит вот такенная пачка дипломов за первые места по международным олимпиадам по физике и математике, - Сокджин показывает внушающую стопку бумажек в воздухе. - Сертификат об окончании актерских курсов, дающий вообще-то возможность на внеконкурсное поступление на факультет актерского мастерства и еще чего-то там касательно шоу-бизнеса в сеульском университете. Медали по легкой атлетике по городским соревнованиям. Есть даже одна золотая. Его даже приглашали в модельное агентство. А как факт мы знаешь что имеем? Работу помощником во вшивой ветеренарке, постоянный запах собачьего дерьма на балконе двушки, долги за интернет, какие-то идиотские стекляшки, которые он собирает не пойми откуда и не пойми зачем. Хорошо хоть развиваться не перестает. Мне постоянно приходят чеки из книжных магазинов на оплату. Из всего списка литературы, что был там написан, я понял лишь то, что он в оригинале читает Шопенгауэра. Ну вот и как после этого можно назвать его как-то иначе, если не "идиот"? - Только полный идиот. А почему он никуда не пошел учиться? - Сокджин раздраженно-наигранно жмет плечами. - А ты пойди, вылови это чмо из толпы и спроси его. Может, он тебе скажет. - Получается, ты еще и его содержишь? - Сокджин тяжело вздыхает. - У нас не самый понимающий отец. Он очень надеялся на Тэхена, но, как видишь. Имеем то, что имеем. Мне не тяжело помогать ему деньгами, он ведь зарабатывает какие-то копейки в своей ветеренарке. Просто... ну... он же так старается. Практически никогда не пьет, за редким исключением, хотя повеселиться любит очень. Никому ничего плохого не делает. Любит детей и животных. Он любит жизнь, как однажды сказал мне. И он единственная настоящая моя семья. Я держусь за этого полудурка, кого бы этот полоумный не тащил, - Мин усмехается. Юнги думает, что нужно помогать людям, которые любят жизнь. Потому что любить жизнь, любить ее от всего сердца и искренне, слишком трудно. Он бы сказал, невозможно. Потому что Юн сам пытался. Конечно, может, плохо. Но ему и никакой Сокджин не помогал. Юнги также думает, что этот парень действительно идиот, потому что только идиоты влюблены в жизнь. - Хен! - зовет Тэхен, подбегая к бару. - Никак не могу найти Чонгука. - Не представляю, чем могу тебе помочь, - пока они снова перебираются между собой, Мин решает, что все-таки пойдет, прогуляется, подышит воздухом, а потом вернется в ту помойку, которую он холодно называет своим домом.

***

Что делать человеку, которому в принципе делать нечего? У Юнги было небольшое кровотечение из носа, которое быстро прекратилось. Ему пришла зарплата и он сразу же связался со своим поставщиком, чтобы отдать ее половину. У Мина в доме было достаточно всякого добра, ему бы хватило на месяц, даже если бы тот решил жить на широкой ноге и употреблять каждую неделю с перерывом в один-два дня. Но ему было больше некуда тратить деньги. Но у него был страх, что ему захочется очень сильно именно в тот момент, когда ничего не будет. Он вызвал домработницу, чтобы в доме стало хоть немного чище и купил кое-какие продукты. Юн понял, что его организм по какой-то причине отвергает еду, но ему было нужно питаться. Потому что в его доме так много всего неиспользованного. Если бы у него не было столько травы, марок, кислоты, таблеток и порошка, возможно, Мин бы вообще не заботился о своем приеме пищи. Поэтому он готовит себе сугубо стариковскую еду. Постную, малосоленую, практически без вкуса. И, в принципе, не сильно разочарован, потому что он, наверняка, и у пиццы бы не ощутил вкуса. Хотя раньше они с Чимином на двоих по три-четыре могли съесть. Юнги так и не принял от него вызов. Пак волнуется за него. Намджун снова просит выйти за него и Юнги выходит. Он скуривает забористый косячок и жизнь не кажется такой уж и плохой. Диджеит сегодня нормально и в голове появляются кое-какие идеи для того, чтобы наиграть на синте. Юнги сталкивается в толпе людей с каким-то парнем во время того, как ему нужно подниматься на сцену. Парень оборачивается и оказывается тем самым мальчиком. У него все такие же большие глаза, как будто удивленные и испуганные. Глаза, ищущие выход из тупика и не находящие. Юнги хочет его поцеловать, но сам себя останавливает. Хотя ему, блять, вообще-то хочется. Но Мин не злится, он не в состоянии злиться. Это невозможно, только не теперь. - П-привет, - говорит мальчик. - Ох, привет. Как ты себя чувствуешь? - оказывается, Юнги чувствует себя куда увереннее и слова ему даются просто. - Все хорошо, спасибо. - Ты теперь живешь в Тэгу? - мальчик мнется, пожимая плечами. - Ну, да, наверное. Я нашел работу здесь. Правда, это неполный рабочий день и устройство неофициальное. Я ведь еще несовершеннолетний, - он жмет плечами. Ему неловко. Ему стыдно. Он смущен. И все это из-за Юнги. Из-за того, что между ними было. - Ты остаешься? - Может, и нет. Я пока не знаю. Юнги понимает, что не хочет вот так вот просто отпускать его. Мина тянет к этому мальчику. - Сколько тебе лет? - спрашивает мальчик, немного потупив взгляд вниз. - Двадцать шесть. - Ты на восемь лет старше меня, хен, - он горько усмехается. - Извини еще раз за то, что было. Я хотел тебя найти, чтобы извиниться. Я искал тебя здесь уже несколько раз, но никак не мог найти. - Что? За что извиняться? Ты не должен извиняться. Правда. Я могу тебя угостить? Хочешь чего-нибудь выпить? - Юнги уже зовут на сцену, народ зовет его и со стороны бара на него недовольно смотрит Сокджин. Но Мин и не двинется до тех пор, пока мальчик не ответит ему. Хоть что-нибудь. - Я несовершеннолетний, - он снова усмехается. - Да, я помню. Если ты хочешь, я могу взять тебе что-то безалкогольное. Правда, выбора здесь не так много... - но как-то же этот мальчик попадает сюда, верно? Может, охрана смотрит на его тело и это сбивает их с толку? Юнги тоже смотрит на его тело и... да, оно крутое, но ему больше хочется смотреть в глаза. Рассматривать его лицо. - Ничего такого, я просто угощу тебя. Может, вино? В нем не так много градусов. Можно попросить Сокджина сделать что-нибудь вкусное. Он в этом мастер, - мальчик улыбается ему. Но улыбка эта... Мин повторяется: - Я просто угощу тебя. Просто так. Ты можешь уйти когда захочешь. Это не обязывает тебя ждать меня до конца. - Спасибо, хен, - говорит мальчик. Его улыбка выглядит не такой несчастной. И Юнги это заметно ободряет. Он берет его за локоть и тащит сквозь толпу народа к бару. - Ты издеваешься? - злится Сокджин. - Помоги ему выбрать напиток и что-нибудь из еды. Я заплачу, - Юнги не успевает ничего услышать, потому что бежит на другой конец к своему пульту, чтобы продолжить работу. Мальчик смотрит в его спину. Юнги надеется, что он не уйдет. Его глаза прикованы к мальчику за стойкой, который в ответ смотрит на него. Проходит чуть больше часа, когда Юнги бросает пульт, врубая какое-то хардкорно-клубное музло, всех танцующих начинает просто штырить из стороны в сторону, это только на руку. Юнги снова у бара, он обнаруживает, что перед мальчиком стоит только пустая тарелка, но нет бокала. - Почему ты ему не налил? - возмущается Юнги. И Сокджин одаряет его таким взглядом осуждения и даже презрения, что Мин выколол бы ему глаза. - А потому что этому парню нет двадцати одного. Это друг Тэхена. И он вообще находится здесь незаконно. Я не знаю, кто его сюда пропустил. А ты какого черта не за пультом? Что ты вытворяешь? Тебя давно уже надо гнать к чертовой матери. Юнги кладет свою ладонь на плечо мальчика, взгляд которого виновато потуплен вниз. Он вздрагивает. - Хочешь, мы поедем ко мне? - говорит Мин, напрочь игнорируя Сокджина. - Чего? - возмущается старший. - Эй, ты! Кто будет работать? Никакого "поедем"! - Не бойся, я не сделаю ничего плохого. Ты мне веришь? - Чонгук, ты пришел сюда без Тэхена? - серьезно спрашивает Сокджин, уже явно готовый вызывать для мальчика такси, чтобы его везли домой к младшему брату. Юнги берет его за руку так мягко и доверительно, что младший встает со стула, делая к нему шаг вперед. - Пойдем, - Юнги берет его руку покрепче и ведет к выходу, игнорируя всю истерику, исходящую от Сокджина. Мин даже сразу отключает телефон, чтобы его никто не беспокоил. С работой он, конечно, может попрощаться. Они выходят на улицу. - Ты не против прогуляться? Мы дойдем минут за тридцать. - Да, конечно. - Хорошо, - Юнги кивает. - У тебя будут проблемы, хен. - Никаких проблем. Заплачу штраф и меня уволят. Разве это проблемы? - мальчик усмехается. - Знаешь, то, каким ты тоном говоришь... это действительно не похоже на проблему, - Юнги жмет плечами. - У меня нет никаких проблем. - Сегодня очень красивое небо, - говорит мальчик, заставляя Юнги поднять голову вверх. Да, оно действительно красивое. Как глаза младшего. - Слушай, а ты высокий, да? Ты выше меня на полголовы, - они оба усмехаются, мальчик коротко заглядывает в глаза Юнги, очень скоро отводя их в сторону. - Но мои плечи все равно шире. - Твои плечи действительно широкие, хен. Ты привлекательный, - тихо добавляет младший. Юнги не воспринимает комплимент в свой адрес. Он никогда их не воспринимает. Но зато он обращает внимание на то, как смущается тот, чью руку он до сих пор держит и тот, кто держит его руку в ответ. На его щеках румянец? Возможно ли это знать наверняка в ночи? Даже при таком великолепном освещении. - Не такой уж ты и не гей, - усмехается Юнги, переводя это в шутку. Мальчик ему ничего не отвечает. Он неловко отпускает руку и Мин повторяет его действие. Старший идет немного впереди, слушая шаги по левую сторону от себя. Их молчание неловкое и давящее для младшего, но Мину вполне комфортно. Он сам не замечает, как они приходят домой. - У меня сегодня побывала домработница из клининговой компании. Так что теперь куда чище, - произносит Юн, снимая обувь. - Тебя ведь уволят, да? - Ну да, скорее всего, - жмет плечами Мин. Мальчик разувается, проходя вслед за старшим. Они приходят на кухню, присаживаясь за стол. - Хочешь покурить? Две затяжки, одну. Тебе просто станет слегка весело, ты расслабишься. - А ты хочешь? - Ну, честно говоря, да. Сейчас четыре часа, - Юнги смотрит на часы. - Это куда слабее того, что мы принимали в прошлый раз. - Ну, может, только чуть-чуть. - Ты просто расслабишься, захочешь полежать, может, поесть. Я закажу что-нибудь. - Я... ты один живешь, да? Твой дом кажется просторным, - мальчик неловко жмет плечами, пока Юнги достает еще одну аптечку из верхнего шкафчика, принимаясь скручивать косяк. - Да. Здесь раньше жила моя бабушка, она завещала дом мне. Не переживай, скоро ты расслабишься. - А это вызывает привыкание, да? - Нет, не волнуйся. Если ты не захочешь, то никакого привыкания не будет. Свой первый раз ты запомнишь навсегда, - говорит Юнги, стоя к мальчику спиной. - Твой первый раз, когда ты затянулся или закинулся. Твои первые чувства. Когда ты ребенок вокруг тебя так много того, что для тебя ново и в первый раз. Ты старше и все меньше остается вещей, которых ты не знаешь, которых ты не пробовал. Поэтому держи, - Юнги затягивается, подходя к мальчику, а после протягивая ему косяк. - Вернись во время чудес. Можешь взять меня за руку, малыш. - Я ненавижу свое детство, - печально улыбается младший, забирая косяк из пальцев Мина. - Но за руку тебя взять хочу, - и он берет руку старшего. Затягивается. Они скуривают один косяк на двоих. И не сказать, что Юнги прям вставляет, но уже через несколько минут они вязко и медленно целуются. Мин совсем по-другому ощущает губы мальчика на своих. Они теперь больше похожи на теплые настоящие губы с небольшими трещинками, а не на что-то не имеющее четкой формы и не несущее за собой аффектные нечеловеческие ощущения. После поцелуя Юнги слышит, как мальчик дышит, выдыхая воздух через рот в районе его носогубной складки. Проводит пальцами по влажной губе и еще раз коротко целует. Мальчик не смотрит в глаза, опуская взгляд и перемещая руки с плеч Юнги на свои колени. - Ты так и не спросил моего имени, Юнги-хен, - говорит мальчик, медленно поднимая глаза. - Но ты знаешь мое имя, - Юнги проводит рукой по волосам. - Все, кто ходят в клуб, где ты работаешь, знают его. - Поправочка - работал, - Юнги усмехается и мальчик усмехается в ответ, веселее. - Как тебя зовут, малыш? - Придумай мне имя, - улыбается младший, слегка склонив голову в бок. Юнги все еще гладит его по волосам, взъерошивая их. - Ты хочешь быть малышом? Я буду назвать тебя малышом. - Хорошо, - кивает малыш. - Что ты будешь делать? - Когда? Сейчас я бы хотел поцеловать тебя, - малыш очаровательно улыбается, зарываясь пальцами в волосы Юнги, притягивая к себе ближе. Младший медленно целует его. Мин, не закрывая глаз, очень близко видит длинные слабо подрагивающие ресницы. - А сейчас? - спрашивает малыш, отстраняясь. - Я бы хотел просто целоваться с тобой и больше ничего не делать. - Но это невозможно, - жмет плечами малыш. - Ну а чего бы хотелось тебе? - они оба улыбаются друг другу. И улыбки их походят на блаженные. - Убежать. - От чего? - От того, откуда я бегу. Бежать, бежать, всю жизнь бежать и не оглядываться. Бежать как можно дальше. Я больше всего на свете хочу убежать. Мне не подвластно ничто, поэтому я ничего и не могу изменить. Поэтому я бегу. - Я бы не смог бежать долго. От этого устаешь. - Как и от жизни в целом? - Юнги усмехается и малыш повторяет за ним. - Не слишком ли ты молод для того, чтобы говорить подобное? - малыш жмет плечами. Он все больше очаровывает Юнги, влюбляет в свои глаза, в свои эмоции, отображаемые на лице. - Даже я слишком молод, чтобы говорить это, - однако Мин действительно устал. Его рука перемещается на колено малыша, мягко поглаживая и не неся за собой никакого подтекста. - Я не могу понять, какой ты, - Юнги так хочет сказать ему "я тоже", но вместо этого говорит: - А есть какие-то предположения? - Добрый ты или... твоя рука на моем колене и то, что мы целуемся, хотя даже не знаем друг друга. Ты дал мне покурить и в прошлый раз дал что-то понюхать. Пригласил к себе. - Но все с твоего согласия, малыш. Я бы не сделал ничего, чего бы ты мне сделать не позволил. Я полностью зависим от твоего настроения. - Я ушел из дома, - говорит малыш. Юнги смотрит на него. - Куда? - В неизвестность, - Юнги тоже. Сейчас он перестал двигаться, но когда-то сделал то же самое. Ушел непонятно куда от непонятно чего и пришел в никуда. Но пришел ли? Возможно, он все еще идет, но только теперь очертания ориентира стерлись, он слеп и идет с закрытыми глазами. Его несет рекой, сдувает ветром. - Не самый лучший вариант. - Он отвратительный. - Хочешь остаться у меня? Ты сам сказал, что дом большой. - Я остановился у Тэхена. - Но ты ему не обязан. Ты вправе делать то, что хочешь. - Я не понимаю того, чего мне хочется, - Юнги понимает, что ему хотелось бы сделать этого мальчика более свободным. Но он ничего не может дать ему кроме наркотиков. А после них он наверняка будет чувствовать себя паршиво. Потому что они скорее всего переспят. Юнги хочет переспать с ним и малыш этого тоже хочет. Но в отличие от Юнги, малыш останавливает себя, удерживает, сковывает от всего. Но это не исключает того, что к Юнги его тянет. - Хочешь принять ванну? - спрашивает Мин. - Не сейчас. Я, кажется, тоже хочу просто целовать тебя и... больше ничего. Мне не хочется, чтобы было время или еще что-то. Просто целовать тебя. Ты притягиваешь меня к себе. - Если наши желания совпадают, то нет причины им противиться, - Юнги тянется для очередного поцелуя, который становится еще дольше. Он становится непрерывным и более медленным, словно живет своей жизнью. Юнги думает, что у малыша с жизнью отчасти такие же отношения как и у него самого. И поэтому целовать его куда приятнее, чем какого-нибудь счастливчика, влюбленного в жизнь. Хотя, конечно, этот мальчик и сам по себе очень приятный. Он приятный и Юнги не хочет подбирать для него какие-то другие прилагательные. Если прилагательное, которым можно охарактеризовать - это приятный, то существительным является - малыш. А в совокупности они являются самыми настоящими синонимами. Или, может, порождают друг друга. Малыш приятный. Приятный малыш. Вариаций не так много, но чувства, испытываемые Юнги, одинаково хороши. - Ты никогда ничему не противишься? - спрашивает малыш, соблазнительно облизывая его нижнюю губу перед тем, как их губы встретятся для очередного слияния душ двух неудачников. - Когда-то, может быть, но было это очень давно. Ты не против, если я сниму с тебя эту футболку? - малыш сам ее снимает, их языки сплетаются еще до того, как коснутся губы. - Хочешь, займемся сексом? - Наверное, хочу, - говорит малыш, закрывая глаза. - Мне нравится то, как ты выглядишь, - у малыша красные щеки и он как будто пьяно улыбается, когда Юнги снимает худи и потную футболку под ней. Юнги смешно, поэтому он смеется. Это удивительно, что ребенок, который так хорошо сложен, у которого такие красивые черты лица и совершенно очаровательная улыбка, говорит подобное ему. Человеку, обладающему характеристикой в корне противоположной. У него отросли волосы, торчащие кутикулы и нуждающиеся в стрижке ногти. Он стал более худым, чем раньше, а это не очень красивая худоба, она и тогда была не очень. Кривой, худой, грязный, сонный, не в своем уме, да еще и с лица старый. Но малыш говорит ему: - Взгляд у тебя - что надо. - А что надо? - смеется Мин. - Ты выглядишь так, будто ничего не боишься. - А твои глаза говорят о том, что ты напуган. - Да. Я напуган, - говорит малыш. - Я боюсь. Я в панике. Уже много лет. - Что же тебя так сильно напугало? - Юнги гладит напряженные плечи уже лежащего на полу мальчика. - Мне нравится то, как ты сидишь на моих бедрах. Тебе удобно? - Юнги задницей уже несколько минут чувствует бугорок, но обращает внимание на это только сейчас. Он не замечает, как малыш переводит тему, потому что, по сути, ему, наверное, не так это важно. Этот малыш по факту ему не является кем-то. У Мина вообще никого нет. - О более удобном месте мой зад не мог и мечтать, - Юнги ерзает на бедрах младшего, улыбаясь, когда тот подается ему навстречу, притягивая теснее, ухватившись за талию. - Я не очень люблю это, но если ты хочешь, то не против дать трахнуть себя. Почему нет? - Мин глупо усмехается. Все-таки малыш под ним ужасно приятный. И руки у него такие же. Тоже приятные. Пальцы, вся ладонь. На талии ощущать их... приятно. Если малыш потыкается в него, держа за талию или еще за что-нибудь, то почему бы, собственно, не разрешить? Хотя малыш и не спрашивает даже, Юнги сам предлагает. - Я не знаю, что мне делать? Все-таки у тебя не вагина, - Юнги разрывается смехом, падая на грудь малыша. Тот инстинктивно обнимает, тоже хихикая. - Очень наблюдательно. Но ты не волнуйся, тебе и не придется что-то делать, я все сделаю сам. Тебе ведь чертовски интересно, как это, - говорит старший где-то очень близко с ухом малыша. Мальчик поглаживает его поясницу, чувствуя(возможно, ему просто кажется) как пульсирует член в штанах Мина. - Ты так просто разрешишь мне сделать то, что не любишь сам? - старший жмет плечами. - Почему бы не сделать приятное приятному человеку? - Я приятный? - Юнги та-аа-а-а-а-а-ак сильно нравится этот вопрос, что он улыбается еще шире, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть в прикрытые глаза. - Очень, - он не помнит, где в его доме презервативы и есть ли они вообще. Но ему все равно и не хочется никуда идти. В голове маячит что-то типа того, что на сухую это будет более отстойно, чем со смазкой и без презерватива. Кожу нахуй натрет и еще много-много-много чего. Но Юнги очень похуй. Собственно, как и большую часть его жизни. Поэтому он расстегивает свои штаны, стягивает их без труда, оставляя на полу. Ему приходится слезть с мальчика, чтобы снять с себя и белье. Малыш с интересом разглядывает его, присев и найдя опору своей спине в стене. То, как Юнги раздвигает ноги, несколько раз плюет в ладонь, проталкивая в себя с великим трудом слюну. - Нужно будет подождать. - Это так непривычно. - Что? - Ну, все это, - Юнги улыбается и малыш улыбается ему в ответ. - Не смотри так на мой член, окей? - усмехается Мин. Ему все равно на это, но хочется как-то подзадеть малыша. Но он в блаженном состоянии, поэтому, навряд ли смутится как-то слишком эмоционально. Мальчик не отрывает взгляда и более того - мило смеется из-за слов старшего. Они оба смеются. - Но это так прикольно, - малыш смеется, закрывая глаза ладонями. Он расстегивает молнию на джинсах и пару раз проводит по возбужденному члену сквозь белье. - Хм. Ты точно не гетеро, - смеется Юнги, торопясь с растяжкой. Он раздвигает пальцы внутри себя и чувствует, как тяжело это ему дается. Он подставлялся, наверное, год-полтора назад, не меньше. - Мне кажется, что я - никто, - малыш смеется, у него начинают слезиться глаза. Юнги тоже смеется, вторя ему: - Мне не кажется. Я - никто. - Интересно, кто есть кто-то? - они смеются и смеются. Юнги даже не злится на долгое отсутствие рук малыша на теле и на долгую и утомительную растяжку. Если он задумается об этом, то ему точно станет лень, а с малышом придется все делать самому. - Кто-то есть. - Бог? - они заливаются слезами от смеха. - Бог? - Ну Бог. - Бог! - Бог! - малыш снимает с себя джинсы. - Это так тупо, так тупо, так тупо. Я хочу смеяться над всем, есть и секса с тобой. И не могу понять, чего больше, - Юнги смеется. Он прекрасно понимает это состояние. Ему так смешно и все больше лень, но он на автомате еще раз плюет на ладонь. Кожа даже слегка сморщилась от слюны. - Я почти готов, - врет Юнги. Ему кажется, что он нихуя не готов. Но не понимает, физически ли или морально? - Все так тупо! - Тебе всего восемнадцать. Дальше будет еще тупее, поверь. - Я непрерывно ощущаю это на себе, - они все еще смеются, но уже не так рьяно. Теперь просто расслабленно. Юнги нормально не питается уже... хм, какое-то время. Он не помнит точно, какое. Но именно поэтому, когда он вынимает из себя пальцы раз за разом, они остаются чистыми, лишь кожа на них сморщенная слегка. Конечно, ему просто нечего переваривать. Юнги расставляет ноги, поднимая кверху таз и опускаясь грудью на пол. Пальцы просовываются уже легче и глубже. Он становится более податливым. - Не всем геям нравится, когда их натягивают? - улыбается мальчик, уже в открытую водя по стволу, розовая головка напряженного члена выглядывает из-за ткани трусов. Юнги задерживает взгляд на том, как прикольно переливаются на ней капельки предэякулята и как заманчиво из крошечного отверстия он сочится. - Скажу больше - меньшей части это нравится. Но я точно знаю, что гетеро это нравиться не должно, - усмехается Мин. - Ты - мой первый гейский опыт, - малыш снова обнажает свои потрясающие зубки. - Я жил несколько дней с Тэхеном, он не притягивает меня так, как ты. Меня не притягивают другие мужчины. Я не гей. - Но теперь уже наверняка не последний, - Юнги вынимает пальцы и приближается к малышу, они вместе снимают с него трусы. Мальчик скатывается вниз по стене, а Мин снова седлает его бедра, на этот раз раздвигая ноги куда шире. Он не успевает оседлать младшего, как его пальцы уже обхватывают полувозбужденный член, в среднем темпе надрачивая. Юнги усмехается, придерживая у основания член самого малыша, медленно насаживаясь на него. Ощущения не из приятных. Да и младшему не очень приятно из-за чрезмерной узости. - Сейчас, я расслаблюсь, - говорит Мин, хотя он и без того был расслаблен. Потратив какое-то время, Юнги меньше всего ориентируется в нем, Мин может медленно двигаться. - Это очень круто, хотя немного больно, - откидывая голову назад, говорит малыш. Юнги приходится работать самому, но он не возражает, потому что горячие руки малыша ласкают его тело поглаживаниями, а после даже возобновляют дрочку. - Это отличается от секса с женщинами, - Мин видит, что малыш забывается, он раскрывается ему, хотя Юнги это не сильно интересно. Ему просто нравится то, что малыш приятный. Его не сильно заботит душевное состояние. Юнги уже забывает, как переживал, когда отпустил его ночью в неизвестно куда. Это больше похоже на физические упражнения, в которых он очень плох. У него то и дело хрустят суставы, он устает подниматься и опускаться, поэтому сдвигает корпус немного назад, выгибая спину и расставляя руки в стороны на уровне колен малыша. Теперь он двигает лишь тазом. - Звучишь, как будто очень опытен, - усмехается Мин. - А с женщинами я опытен, - улыбается мальчик. - Это с тобой я совершенно не знаю, что делать, - он входит во вкус и подается бедрами навстречу Мину, от неожиданности Юнги выгибается в спине, поясница глухо хрустит. И Мин ощущает внутри себя неприятный скрип - это его кости. - Ручками работай более старательно - этого вполне хватит, - они оба смеются. - Ты не против, если мы слегка поменяем позу? - малыш не нуждается в одобрении, он просто это делает, покидая тело старшего. Его движения властные? Крепкие. Он поворачивает Юнги к себе спиной, надавливая на лопатки, чтобы тот опустил грудь на пол. Мин так и делает, не сопротивляясь и полностью слушаясь. Малыш крепко сжимает его плечи, входя внутрь, и практически сразу резко толкается в него. Юнги это даже немного удивляет. Потому что милый малыш кусает его плечи, не покусывает, а именно кусает. Больно. Он оттягивает старшего за волосы, на контрасте с этим чувственно целуя его шейные позвонки, оставляя влажный след. Он продолжает излишне сильно мять тело Юнги, и тот вроде как не обращает внимание на это, пока руки не перемещаются на горло. Мин и это списывает на безудержный прилив животной страсти, потому что ничего страшного, наверняка, он сам, когда под чем-то более существенным, ведет себя куда хуже. Но ему становится больно. Он говорит об этом: - Хэй, малыш, полегче, ладно? - но малыш закрывает ему рот ладонью. - Молчи, - шепчет он у самого уха. И Юнги думает, что ну нихуя себе "малыш". Неожиданно для Мина из глотки вырывается надрывный стон-кашель. Ему серьезно начинает недоставать кислорода. Потому что руки малыша сдавливают его шею. И это похоже на самое настоящее насилие. Юнги открывает рот, но сразу же закрывает, потому что воздуха что-то сказать практически нет. А малыш не просто двигается, он трахает его больно и с бешеной скоростью. Какое тут возбуждение? В голове маячит смутный страх. Юнги кашляет и сипит, стараясь вырваться. Но силы не равны.

***

- Не хило ты меня напугал, - хрипло усмехается Юнги, облокотившись локтем о стул, сидя на полу. - Прости-прости, - его уже отпускает, он смеется не так задорно. - Я немного сошел с ума от такой тесноты. Все, что доводилось испытывать мне в девяносто девяти процентах уже рожавшие женщины после тридцати пяти, - он смеется, но уже грустно. - Я заметил, что тебя магнитом тянет к партнерам постарше, - мальчик смеется. - А тебя к тем, кто младше. Но спасибо, это было сильно. Прости, что испортил твой секс. - Пустяки. Главное, что хоть у кого-то из нас он был хорошим, - они оба смеются. - Ну вот, теперь ты хрипишь. Я сильно пережал, да? - Ну, я уже начал терять сознание, так-то, - смеется Юнги. - Вспоминать свою мать перед тем, как умру, - Мин смеется, но не видит ответной улыбки на лице малыша. - Какая она, твоя мать? Она заботилась о тебе? - Да. Но я бросил ее. Их обоих бросил. А твоя мать, какая она? - Юнги спрашивает просто так, но мальчик, задавая свой вопрос, внимательно слушал ответ, проявляя неподдельную заинтересованность. - Меня воспитывала ее родная сестра и ее муж. Мама сбежала, когда умер папа. Расскажи побольше о своей маме, - и Юнги рассказывает. Он говорит о своей маме все, что спрашивает у него малыш. Рассказывает до тех пор, пока за окнами не светлеет и они оба не отправляются спать, потому что эффект прошел, а физическая усталость навалилась на них двойным грузом.

***

Я хотел жить счастливо. Но я не счастлив. Возможно, не жив. И теперь не хочу. Уже не я.

Юнги просыпается, потому что его будит малыш. Он сонно трет глаза. - А? Что, что? - и он недовольно отрывает голову от подушки. Ему пусто и хуево. Не так сильно, но все равно отстойно. - Кто-то в дверь очень долго стучался. Сильно, - тихо говорит малыш, на нем только футболка и трусы. Юнги ничего не понимает. Кто стучался? И куда стучался? А на хуй не пойти ли? Он ворчит что-то, стонет измучено и плюхается обратно на подушку, как слышит быстрые шаги. Он знает, у кого есть ключи от этого дома. - Ох, привет, - лепечет малыш. Кто-то(Юнги не видит, но знает наверняка), стоящий в дверном проеме шокировано смотрит на Мина, прожигая в его затылке дыру. - Привет, - растерянно отзывается пришедший. - Эй, ты, поднимайся, мать твою, - а вот это уже звучит непосредственно в адрес Юнги. - Чимин, иди на хуй, - равнодушно отзывается Мин. - Какого хуя ты творишь, придурок?! Тебя поперли с работы, мать твою! - Чимин срывает с него одеяло и стаскивает с кровати, из-за чего парень больно бьется о пол всем телом. - Тебя это не касается. Я сказал тебе валить отсюда. Пошел на хуй, повторяю, - поднимается Юнги. Чимин ловит его лицо в свои руки и тревожно трясет. В его глазах злость и отчаянье. - Ты как будешь жить?! Юнги, просыпайся! Ты понимаешь, что я тебе говорю? Ты понимаешь, что тебя поперли с работы! - Юнги отталкивает от себя Чимина, обратно плюхаясь на кровать, вымученно выдыхая. - Мне плевать, слышал? Мне похуй. - А ну вставай! - и Чимин применяет силу. Этот парень сильный, правда сильный. Потому что ему хватает сил утащить тело Юнги из этой комнаты. Юнги заебано наливает себе стакан воды из-под крана. - Что происходит?! - шепотом ругается он, активно размахивая руками и закрывая за собой дверь в кухню. - Кто этот ребенок?! Юнги, тебя посадят к чертовой матери! Потому что детей трахать нельзя, понимаешь?! Даже в законе это написано для тебя, для долбоеба: "Мин Юнги, детей нельзя трахать"! Так там и сказано! - Заткнись, Чимин. Он совершеннолетний, - врет Мин. Малышу всего восемнадцать. Это действует на Чимина, он немного остужается. Юнги выпивает второй бокал, ища воспаленными красными глазами пачку сигарет и зажигалку. - Юнги, ты не сможешь прожить без денег, понимаешь ты это или нет? - Хватит говорить со мной как с дауном. Я знаю. Меня заебал Сокджин, заебали все там. Поэтому мне похуй, что я уволен. Но другой вопрос - откуда знаешь ты? - Я приехал к тебе, а там Сокджин поседевший и постаревший лет на двадцать. Я приехал, потому что твой телефон не отвечал и я помню, что этой ночью ты должен был выйти за Намджуна. И я сразу к тебе. - Блять, я поспал всего часа два, если не меньше. Из-за какой-то ерунды притащился, серьезно. Опять раздуваешь из мухи слона. - Подожди, - Чимин резко осознает, что Юнги ему, вообще-то, напиздел. - Ты врешь! - Ох, боже. В чем? - Сокджин сказал мне, что ты ушел с несовершеннолетним другом его брата. Это ведь он? Юнги, боже мой! Ладно работа, ладно штраф, но тут ты штрафом не отделаешься. - Вот же заладил, - Юнги проходит мимо Чимина, открывая дверь. Тот лишь и делает, что хлопает ртом как рыба. - Хэй, малыш, иди сюда, - Чимин негодуя шепчет: - "Малыш"?! - мальчик идет на кухню уже одетый. - Да? - Скажи, малыш, ты подашь на меня в суд за то, что мы потрахались? - Юнги наконец вспоминает, где его сигареты, поэтому наклоняется(не без труда) и достает из-под холодильника завалившиеся зажигалку и сигареты. Малыш шокирован, а у Чимина сжимается сердце от этих больших испуганных глаз. - Все хорошо? Не бойся! - Чимин тянется за стаканом, суетливо наливает в него воду, пока Юнги равнодушно курит, щурясь из-за ярких лучей солнца. - Вот, выпей. Сядь. Меня зовут Чимин. А как зовут тебя? - Меня... - Его зовут малыш. - Юнги! - зло шипит Чимин. - Я тебя сам урою и лучше сяду за убийство, чем ты за растление! - Никакого растления не было, - вяло отзывается Мин. - И хватит, мать твою, орать. Или, черт возьми, я пару раз пырну тебя ножом. - Все хорошо, хен, - говорит малыш. - Я не подам на Юнги-хена в полицию. - Скажи мне, где ты живешь? Я отвезу тебя к твоим родителям. - Хэй, я не такой уж и ребенок, - усмехается малыш. - Он не отсюда. И, насколько я знаю, у него нет родителей. Да, малыш? - Да, хен. У меня правда нет родителей, - Чимин растерян. Ему хочется убить Юнги за то, что тот так беспечно обращается с этим чертовым ребенком. Смотрит в глаза младшего и понимает, что Юнги хватило мозгов и его накурить или обдолбать. Он не знает, что делать. - С кем же ты тогда живешь? - Уже ни с кем. Раньше с двоюродным братом. Еще раньше с родной тетей. А еще раньше с мамой и папой. - А где ты сейчас живешь? - Чимин дружелюбно гладит ссутулившиеся плечи малыша. - Юнги-хен сказал, что я могу пожить у него. - Он сказал тебе что?! - Чимин резко разворачивается к стоящему к ним спиной Юнги, спокойно себе курящему. - Ты, идиот! Что ты наговорил этому мальчику?! - Что я там тебе сказал, малыш? Ты помнишь? Я не совсем помню. - Я всего лишь шучу. Конечно же я уйду. Чимин-хен, не беспокойся, я умоюсь и пойду на работу. Мне к десяти. - Ты работаешь? - несчастный Пак просто не знает, за что ему ухватиться. Он не понимает, что тут происходит. Понятно только одно, что долбоеб Юнги умудрился накачать ребенка какой-то наркотой, ну или накурить. Трахнул его, наобещал чего-то там. И при этом, похоже, даже не знает его имени. Этот мальчик ушел из дома, ему негде жить, он сирота. Мина поперли с работы из-за того, что он ушел из клуба, ему звонили всю ночь, но без результатов. И что из этого Чимину нужно расхлебывать?! С какого конца ему браться?! - Да, я устроился. - Сходи, умойся, хорошо? Я отвезу тебя на работу. Ты хочешь есть? Мы заедем по пути туда, где уже открыто, - Чимин по-родительски улыбается малышу, хлопая того по коленям. Мальчик встает и идет умываться. Чимин переводит дыхание. - Ты решаешь проблемы с работой, а я с этим парнем. Я дам ему немного денег, накормлю и отвезу на работу. Его наверное, ищут родные, нужно помочь ему вернуться и... - Он не хочет никуда идти, чем ты его слушал. Он же сказал, что ушел оттуда. Значит, ему там плохо. - Юнги, это ребенок. Много кто уходит из дома в этом возрасте, но это не значит, что они принимают сознательное решение. - Я тоже ушел из дома в девятнадцать. Просто оставь это, Чимин. Есть вещи, которые нам никогда не понять. Человеку, выросшему в хорошей семье, никогда не понять того, кто уходит из нее. - Ты вырос в хорошей семье, Юнги. И давай начистоту, ты просто стал обдалбываться и жрать паленую водку, тебе стало стыдно за себя и ты ушел из дома. Не разыгрывай из себя главного героя трагического фильма. Ты сам выбрал свой путь. - Это я был плохой семьей. Я избавил их от себя. Пусть они живут спокойно. Но у него все, может быть, по-другому. Он не хочет там быть, так пусть не будет. Он сам решит. Если ты вмешаешься, то потеряешь меня, Чимин. Не суй свой нос в чужую жизнь. Дай ему самому принять решение. И я никогда не считал себя героем, - последняя фраза, возможно, самое искреннее, что когда-либо произносил Юнги в своей жизни. Он еще раз повторяет ее в своей голове.

***

Юнги играет аккорды на синте. На полу сидит малыш и ест пиццу, вслушиваясь в зачаровавшие его сочетания нот. - Вот этот аккорд был красивым, - говорит он, жуя пиццу. - Вот этот? - Мин повторяет последний. - Хм, да. Он ничего так. - Так ты музыку пишешь? - Нет, - качает головой Юнги. - Просто тыкаю по этим клавишам на слух. Дай мне кусочек пиццы, - Юнги кусает с рук малыша. Юнги знал, что он вернется. Он был уверен в этом. С работы его, конечно же, поперли. Мин был рад, что во время того, как он пришел, в клубе не было Сокджина. Не хотелось видеть его недовольную осуждающую рожу. Поэтому он просто написал кое-какое заявление по собственному желанию и ушел домой. Через четыре часа к нему постучали в дверь, а на пороге дома оказался малыш. Юнги молча впустил его, через крепкое с виду совершенно не подростковое плечо была перекинута сумка с вещами. Мальчик первым делом достал оттуда зарядку от телефона и поставил его заряжаться. Он выглядел спокойным. Юнги понравилось его спокойное лицо, немного задумчивое, но не настолько, чтобы выглядеть отрешенным. И теперь они сидели в комнате с синтезатором и Юнги тыкал разные аккорды абсолютно бесцельно, используя разнообразные эффекты. Синт был не из дешевых, профессиональный, поэтому в нем имелось достаточно интересных примочек. - Знаешь чего мне хочется? - спрашивает малыш, устраиваясь среди тех подушек, что он принес из гостиной. Юнги, кстати, про них совсем забыл. Это мальчик достал их из-под дивана в полиэтиленовых пакетах, которые были все в пыли. - М? - Точно знать, куда нужно ехать, чтобы было хорошо, - Юнги усмехается. - Раньше я думал о том, как выхожу на остановку, светит яркое солнце, не сильно жарит и вокруг тихо, только птички какие-нибудь поют. Разные, красивые. На остановке никого, кроме меня. Я жду-жду и вдруг появляется автобус, ну, например номер сорок восемь, не суть, какая это цифра. Я сажусь в него и он отвозит меня туда, где я буду счастлив. Знать бы заранее, да. Но заранее знать нельзя. Хотя было бы здорово сидеть на остановке и ждать свой автобус номер сорок восемь. - Я могу поцеловать тебя? - Юнги поворачивается к мальчику и смотрит в его красивые глаза. Он думает, что ему с такими глазами, в принципе, можно многое, если не все. - Конечно, - Юнги садится к мальчику, усыпанному подушками и они целуются. И у поцелуя вкус и запах пиццы. Мокрой пиццы. - Мне нравится тебя целовать. - Мне тоже, - Мин возвращается к синту, тыкая аккорды, переключая с обычного фортепианного звука на виброфонный. - Прикольно, а? - Да. А как ты думаешь, мы можем уехать? - Думаю, что уехать можем, но уж точно не на сорок восьмом автобусе, - усмехается Юнги. Его усмешка, когда он находится в трезвом уме, жалкая. Надрывная и сухая. Он прочищает горло. - Мы можем улететь, но когда вернемся, нам будет еще хуевее, чем до полета. - Давай пока никуда не летать? - Давай, без проблем. И они не улетают. Разговаривают о разном несколько дней подряд. Юнги нравится. Малыш нравится Юнги. У него красивые глаза, они и понимающие, и грустные, глаза хорошего слушателя и человека, которого не так плохо послушать. Они просто приятные. Как и сам малыш. А Юнги не может говорить "нет" приятным вещам. Поэтому они дрочат друг другу в ванной, совершенно случайно, а самое главное - совершенно трезвые. И это, в принципе, тоже прикольно. Не круто, а прикольно. Для Мина. Для мальчика он не знает как это. Но он смущается. Краснеет. Мальчик работает шесть часов и возвращается домой к Юнги, который и не пытается искать себе работу, потому что просто не хочет этого делать. Пока малыша нет, он пьет супы и смеется вслух над собой. Иногда его сердце бьется не ритмично, когда Юнги смотрит на то, как малыш что-то делает, не обращая на него внимания. Когда старший наблюдает за ним со стороны, что ему очень нравится. И в нем просыпается желание узнать его настоящее имя. Имя, которое он сам как-то хотел ему сказать. А Юнги почему-то не дал этого сделать. Юнги залипает в телевизор, ему опять все надоело и все лень. Малыш ушел купить что-нибудь поесть, поэтому Мин один. Деградирует под какие-то тупые шоу. В дверь стучат. Он вздыхает. По-любому там счета какие-нибудь или еще какой-то бред. Больше нечему. Он плетется, еле переставляя ноги. Непонятно почему ему тяжело, хотя его тело уж точно не такое тяжелое, как ему воображается. Он молча открывает дверь, не поинтересовавшись кто там. За дверью стоит стройный парень, выше его где-то на полголовы. Он удивленно осматривает Юнги, каждую его черточку лица. Мину даже становится неловко. Этот типок в своих дорогих брючках и рубашечке с дипломатом в руке. Пф, нашел куда в таком виде являться, клоун. - Чем обязан? - парень еще раз осматривает Юнги. Мин видит, как тот нервничает. - Здравствуйте, меня зовут Чон Хосок... - Ни о чем не говорит, - лениво тянет Мин, почесывая мочку уха. - Да, я понимаю. Дело в том, что я ищу своего младшего брата - Чон Чонгука. Три недели назад он пропал. Ему восемнадцать лет, - Мин теряется. Потому что он понимает, что малыша заберут. Что Чон Чонгук, которому восемнадцать - это и есть малыш. А малыш не хочет возвращаться к той жизни, где он Чон Чонгук. И у него, судя по тому, как одет его старший брат, есть многое, но он не хочет. Юнги думает, что же сказать этому Чон Хосоку, как вдруг... - Хосок, - за спиной своего брата стоит малыш с пакетом в руке из ближайшего продуктового. Его старший брат резко оборачивается, бросая дипломат, вообще забыв о нем. Эти крепкие и любящие объятия напоминают Мину о том, почему он сам ушел из дома. - Чонгуки, почему ты опять это сделал? - его брат плачет. - И не взял с собой лекарства, не взял денег. Ты здоров? С тобой все хорошо? - малыш, он же Чонгук, отмахивается от него. - Я же попросил меня не искать. Не хочу ходить в эту чертову частную школу. Не хочу быть юристом или адвокатом, - он проходит вперед к Юнги, протягивая тому пакет. Его брат мешает мальчику пройти дальше, хватая за руки. - Очень умно было прийти без машины. Где ты ее оставил? Ты всегда очень предусмотрительный. - Чонгуки, нам нужно отвести тебя к твоему доктору. Ты похудел, щеки осунулись. Скажи, чего ты хочешь? Я же сделаю для тебя все, ты знаешь. - Оставь меня в покое. Я прошу только покоя. Я больше ничего не прошу, - Хосок зло смотрит на Юнги. Мин чувствует в его взгляде ненависть, а потом он тянет малыша за руки на себя, оттягивая того от порога дома, не позволяя зайти внутрь. - Ты не останешься здесь, даже если мне придется тащить тебя силком, - суровее говорит Хосок. - Юнги-хен, скажи мне, - тихо говорит малыш, опустив голову. Он не сопротивляется своему брату. Его тело кажется подозрительно расслабленным. - Разве человек не должен быть свободным? - но Юнги молчит. На него с ненавистью смотрят глаза Хосока, человека, которому он ничего не сделал и знает того от силы минут пять. - Скажи мне, я должен стать счастливым? - после этой фразы темные глаза старшего брата увлажняются, он поджимает губу и переводит взгляд на каштановый затылок. Юнги стоит как идиот с пакетами в руках. - Да, конечно. Ты должен из кожи вон лезть, чтобы стать счастливым, - тихо говорит Юнги. - Спасибо, хен. Ты сказал то, что я так хотел услышать, - его голос стал совсем тихим, сиплым. - Я всегда тебе говорю о том, что желаю твоего счастья больше всего на свете. Я ставлю его превыше своего, - отчаянно говорит Хосок. - Ты обманываешь его, - вмешивается Юнги, поставив пакеты и выходя на улицу босым. Он как нищий бездомный касается ступнями холодной земли. Он чувствует себя немного Богом. И он знает, что так и есть. Он знает, что его малыш тоже Бог. И он знает также то, что малыш это чувствует в себе. - Твое счастье - это самое большое твое желание. Хэй, малыш, ты знаешь, чего хочешь? - Малыш?! - взрывается Хосок. Он бросает своего брата и кидается на Юнги. Разбивает его с одного удара. Малыш слишком медленно реагирует. Потому что у Мина уже разбиты нос и губа к тому моменту. Малыш пинает по лицу сидящего на бедрах Юнги Хосока. - Он трогал тебя! Он тебя трогал! Ты будешь гнить в тюрьме! - Хосок кричит ему о том, что тот проклятый педик, пока малыш сдерживает его руки, оттаскивая назад. Старший не может бить своего брата, но младший не моргает, когда вырубает того ударом головы и просто оставляет тело лежать на земле, не позаботившись о комфорте. Малыш подходит к Юнги и садится рядом. Мин сплевывает кровью. Он не знает, что думать об этом мальчике, который так спокойно отключил своего брата. - Я хочу сесть на автобус номер сорок восемь, - говорит малыш. Это утопия, но никто об этом не говорит. Юнги думает, что, возможно, для того, чтобы найти этот автобус, на котором они могут уехать, нужно искать не имея физического тела. Попросту - умереть. - Малыш, чаще всего случается так, что ты садишься на кое-что другое в процессе поисков. Я периодически сажусь, а когда встаю, то понимаю, что мимо меня промчалась неделя. И я не хочу приходить в трезвый ум. В трезвом уме хуже всего. Нет места хуже, чем это. - Я хочу уйти. Я хочу идти. - Иди. Садись и иди. Делай так, как хочешь. Не учись, если не хочешь. И не работай. Не будь, если ты хочешь не быть. - Спасибо. Я так хотел слышать это. Все-таки твои губы и язык потрясающие. Во всех смыслах. Я чувствую себя свободным с тобой. - Ты свободен потому что нас ничего не связывает. Поэтому тебе так хорошо со мной и так плохо с ним. - Перед тем, как я уйду, мы могли бы еще раз поцеловаться? - Столько, сколько тебе угодно, - жмет плечами Мин, следя за неподвижным телом Хосока, лежащем на земле. И они целуются. И это поцелуй свободы. Малышу нравится быть малышом, а не Чонгуком. Ему нравится только одна мысль о том, что он может быть кем угодно. И думая эту мысль он становится кем угодно. Он пойдет пешком, а потом, может, полетит или поплывет. А, может, вернется сюда и найдет здесь Юнги. - Мой брат, когда очнется, захочет тебя убить. Я не хочу, чтобы тебя посадили или тебе было плохо. Поэтому я должен как-то защитить тебя, - малыш поднимается и подходит к телу Хосока, доставая из его кармана телефон. Он что-то коротко печатает, блокирует его и засовывает обратно. - Он хороший. Но я его не люблю. Я никого не люблю и никогда уже не полюблю. Разве что, только тебя? - он усмехается. - Это был потрясающий секс, потрясающее состояние и ты потрясающий. Брат запрещал мне заниматься сексом, потому что... - Чонгук опускает голову, немного помолчав. - Он запрещал мне все, что мне хотелось делать. Но разве тебе интересно слушать историю моей жизни? - усмехается мальчик. И Юнги видит в нем безумство, затмившее робость и неуверенность. Он видит слишком много своих черт. И чувствует зачатки привязанности. Юнги может связать с этим парнем жизнь - он это интуитивно ощущает, но пока это чувство мало. Малышу нужно как можно скорее валить, пока ощущение не разрослось и не насоздавало проблем. - Ты отпустил меня. Скажи Хосоку, что ты отпустил меня. - Думаю, что тогда уже через пять минут меня повяжут, - они оба усмехаются. - Клянусь, что нет, - они смотрят друг на друга. Чонгук, который все еще малыш, забирает из дома свою сумку и перед тем, как уйти, легко целует Юнги в губы. - Пока. - Еще увидимся, - кивает Мин, с досадой ощущая, что ему не совсем все равно наблюдать за тем, как уходит малыш. Он все сидит на земле и сидит. Дворик, огражденный забором, немного стареньким и ни разу не видевшим ремонта. Заросший садик за домом. Он видит, что все заросло, он знает, что никогда не прикоснется к этому, чтобы исправить. Все будет зарастать до тех пор, пока он в этом не застрянет и не задохнется. А небо все также останется небом над его головой, будь он в вертикальном или горизонтальном положении. Иногда приятно осознавать, что хоть какая-то вещь в этой жизни останется неизменной. Хосок приходит в себя, а Юнги сидит уже на крылечке. Парень оглядывается, медленно поднимаясь на колени, а потом и на ноги. - Чонгук в доме? - спрашивает тот, хватаясь за голову. Юнги качает головой. - Он ушел. - Куда? - Хосок замирает. В его глазах Юнги уже видит ответ, этот парень все знает сам, но так сильно хочет услышать опровержение ему. - Он не сказал. Посмотри в телефоне, он что-то написал там, - Хосок сразу же тянется за телефоном. Его глаза становятся стеклянными, когда он читает маленький текст. Слезы огромными каплями падают на землю. Он не смотрит на то, что колено брюк порвано, он забыл, что его дипломат валяется на пороге дома. Он в отчаянье. - Почему ты отпустил его? Я бы заплатил за это! Я бы отдал все! Почему ты отпустил его, сукин ты сын? - хнычет Хосок, закрывая глаза руками. - Послушай, дай ему убить свою жизнь. Дай ему пойти, он хочет идти. Он не домашнее животное, он сам решит. Этот парень вернется, - удивительно, но вокруг них тишина. Не поет ни одна птица и не дует ветер. Во всем мире будто есть только они вдвоем, а между ними третий, призрачный человек - Чонгук. Разве разговор о том, кого нет сейчас, отчасти не материализует его? - Нет, - шепчет Хосок, хлюпая носом. - Он никогда не вернется. Как ты мог отпустить его? Он ведь просто очень болен, - Хосок еще раз перечитывает содержание текста, всхлипывая, а потом добавляет, подтверждая свои слова: - Он очень болен, - ему очень жаль. - Скажи мне, а разве твой брат не есть истинное воплощение духа молодежи? Разве он не есть олицетворение каждого молодого человека? Его лицо так молодо и мысли такие хаотичные. Он останется вечно молодым. Он никогда не состарится. Он не из этих. - Господи, да ты сам псих! - обреченно стонет Хосок. - Как ты не понимаешь, идиот, он болен! Он должен принимать таблетки! - он принимается активно жестикулировать, размахивая руками. Его поджатые губы напоминают Юнги сердечко. У них с малышом одни эмоции глаз, хотя черты разительно отличаются. - То, что он хочет много секса - это не болезнь, - жмет плечами Юнги, ощущая тоску по мальчику. Все-таки последние секунды с ним привязали к нему куда сильнее, чем можно было предполагать. Бывает, к человеку не выходит привязаться и за долгие годы, а бывает вот так, за всего лишь минуту. - Он хочет не секса! - взрывается Хосок, подлетая к Юнги и хватая его за грудки. - Он хочет секса с каждым, кто похож на его идиотку-мать! - Юнги хмурится. Он не понимает о чем идет речь. Ему кажется, что единственный, кто болен - сам Хосок. - Он хочет свою мать, которая бросила его, которую он практически не помнит. Он не стабилен, потому что он не просто спит с кем-то, он пытается их душить! Он хочет убивать женщин, похожих на его мать! Ему не интересны девушки, что моложе тридцати пяти! Он, он... он болен. Над ним работают лучшие люди страны, лучшие! А ты его отпустил! Ты отпустил его, - руки Хосока падают вниз. Юнги вспоминает, как Чонгук чуть не задушил его. Тогда это был Чонгук, а не малыш. Юнги мог не открыть глаза. И за это в нем все больше просыпается чувств к тому, кто ушел. Этот человек мог убить его, чуть не убил, но оставил в живых. Можно сказать, дал жизнь заново. Но Юнги тяжело. Он не знает, как поверить в это. - Ты очень сильно похож на его мать, ты ужасно сильно похож на нее, - Хосок ищет в телефоне фотографию, чтобы показать. Юнги удивленно вскидывает брови вверх. Сходство поразительное. - Его тетя - сестра-близнец матери, у которой таких Чонгуков разбросано чуть ли не в десяти семьях. Она взяла его на воспитание и развращала каждый год, вбивая в голову ошибочные суждения о нормах. Он дикий, у него в голове каша. Она не давала ему видеться с семьей со стороны отца. Она украла его. Ее хлюпик-муж знал, но ничего не говорил. А Чонгук не понимал, что чувствует. Он испытывал отвращение и желание к этой женщине. Ненависть победила. Поэтому мы узнали об этом. Она применяла к нему насилие, а он не мог ответить ей не потому чтобы был слишком слаб, а потому что у него не могла подняться рука на нее. Юнги смотрит на женщину в красивом свадебном платье. У нее глаза Юнги. У нее та же верхняя губа и форма лица. Ее улыбка несет в себе тень улыбки Юнги. - Он болен. Я бы сделал все, что угодно, если бы это было не так. Я бы дал ему свободу, если бы он был в адекватном состоянии. Но он адекватен лишь на половину. И нельзя знать, что у него в голове в данную секунду. Поиски его займут куда больше времени. Как давно он ушел? Наверняка, он не успел уехать из Тэгу? - Юнги жмет плечами. Он не знает, должен ли был бы вмешаться в этом случае? Если бы он знал эту историю с самого начала, как бы он поступил? Он бы остановил малыша? Малыш бы не дал себя остановить и разочаровался бы в Юнги. А так он уходил с чувством любви и благодарности. В Юнги он нашел свободу. А Юнги слишком любит переживать приятные ощущения. Он бы не отказал себе в этом. Он бы отпустил малыша только потому что хотел бы пережить это в своем теле. Даже всего на несколько минут. - Он сказал, что я его отпустил, - Хосок замер. Он перевел свой взгляд на Юнги, снова поджав губы-сердечки. - Да, он так и сказал. Сказал, чтобы я обязательно передал это тебе. Юнги и Хосок понимали, что это значит. Чонгук говорил им: я больше не болен. Вместе со здравием я нашел свободу. Я ухожу от своего прошлого и иду в другое будущее, ухожу к другим людям и в новую жизнь. Я хочу жить. И теперь я живу.