Маршрут №48

Юнги валяется в высокой траве, разросшейся вокруг его дома. Вернее вокруг дома, который завещала ему бабушка. Прошло уже столько лет, а он до сих пор так и не знает, зачем она это сделала. Он все так же считает, что было бы лучше, если бы он просто сгнил где-нибудь на улице, а не разлагался при жизни в заработанном бабулей доме. Лениво и степенно плывут облака как по морю хлюпкие лодочки с рыбаками. Юнги будто находится на дне и наблюдает за ними снизу, ожидая, когда же они спустят вниз сети. Мягкий ветерок, разбавляющий жар солнечных летних лучей действует как колыбельная и мужчина то и дело проваливается в легкую дрему, возвращаясь в сознание то через пять минут, то через полчаса. Он лежит в траве подобно выброшенной обертке от какой-то еды. Смятый, ненужный, бесполезный. При виде его все брезгуют, он мозолит глаза, ветер перекатывает безвестный предмет туда-сюда, чужие подошвы наступают на него. И вот он в траве, запутавшийся в ней и обретший покой здесь, где никого нет. Юнги не выходил из дома уже больше трех дней, прогуливает работу и отключил телефон. В документах при устройстве он указал вымышленный адрес, поэтому не удивительно, что к нему домой до сих пор не заявились. Чимин брезгует им. Не побритым, обросшим, вонючим и худым. Он не меняет одежду днями, потеет и ходит в ней. Ему ничего не хочется, даже травы не хочется. И он, честное слово, даже пытался подсесть на кокаин, у него был порошок. Но, видимо, жажда жить в нем, как все-таки в человеке, настолько сильна, что он просто не смог... это тело очень хочет жить, влачить свое жалкое существование. А Юнги ничего не хочет, он даже не знает, сколько уже пролежал вот так вот, наблюдая за облаками. Даже если бы все-таки пошел дождь, он уверен, что не двинулся с места. Да... Чимин брезгует им. Видит его и ему стыдно, что пару лет назад эта немощная тень от человека его трахала и целовала. Определенно, ему жаль, они все-таки что-то вроде лучших друзей. Когда-то были... а Чимин не из тех, кто забывает дорогих ему. И, считай, он до сих пор кормит Юнги, его повысили и он, кажется, начал какие-то отношения с хореографом из Сеула, влюбился и хочет переехать. Но каждый раз, когда их глаза с Юнги встречаются, он опускается с небес на землю, приземляется так, будто даже вдавливается в землю, уходит вглубь. Ему жаль Юнги и он не может его оставить в Тэгу совершенно одного. Ведь у Юнги и правда никого нет, вообще никого. И он никак не может влиять на тридцати четырехлетнего мужика, похожего на бомжа. А еще ему стыдно, будто в этом есть его вина. Но как и несколько лет назад он не повышает на Юнги голос, чувствуя, что не просто теряет его, а уже потерял. Наверняка его парень утешает, говорит всякие ласковые вещи, шепчет ему на ушко, валит его прямо в своей хореографической студии, когда тот приезжает в Сеул. Они там трахаются или еще что. Фу, Юнги, честно говоря, и от самого Чимина противно. От этой его чистой и прехорошенькой жизни, в которой все так удачно сложилось. Ему от него, может быть, даже противнее, чем от самого себя в грязной одежде. Его глаза совсем потухли и радужка выгорела, теперь цвет их не так насыщен. Он теперь напоминает тот самый цвет, когда после того, как хорошенько надавив на бумагу карандашом, его принялись стирать. Остатки от цвета, ставящие под сомнение существование в общем. К сожалению, Юнги все еще существует. Юнги слышит шепот травы, ветер проходится по ней в очередной раз так, словно оставляет на ней вмятины своих шагов. Медленные шаги идущего никого. Юнги с закрытыми глазами, в которое до этой минуты светило солнце, внезапно ощущает на себе тень, припекающий жар исчезает с лица. Мужчина медленно открывает глаза и видит человеческий силуэт нависший над ним. Первые несколько секунд он безразлично моргает, не узнавая черт лица, образовавшегося перед ним. В голову приходит, что это Чимин, пришел, чтобы кинуть ему в ноги свои подачки душащей совести, а после резкое осознание того, что такие широкие плечи никак не могут принадлежать Чиму, заставляет Юнги снова открыть глаза и увидеть ослепительную улыбку, филигранно разрезающую его тонкую кожу между ребер. Ряд белоснежных зубов ослепляет не хуже лучей солнца, а под нижней губой... родинка. Эта родинка и заставляет Юнги принять сидячее положение. Впервые за столько часов. Он слышит тихий грудной смех и видит, как мужская фигура перед ним, беззаботно плюхается в траву прямо напротив него. Как этот счастливый некто раскидывает свои крепкие ноги, облаченные в свободные шорты выше колена, в стороны. Как этот сияющий луч жизни скрещивает свои крепкие мужественные руки на груди. Как его красную гавайку с белыми цветами своими тонкими пальцами касается ветер. Как его широкая грудь мелко сотрясается в практически детском по своей природе смехе. Как кадык делает движение вверх, а потом, опускаясь, становится на место. Как глаза-щелочки игриво сверкают острым блеском. Как слегка покачиваются слегка завитые у кончиков каштановых волос в разделенном ровном проборе. И Юнги не верит, ощущая в том госте какой-то обман. Какую-то злую шутку собственного изголодавшегося по людям разума. Но загорелый молодой мужчина кажется настолько реальным, что... - Ты рад меня видеть? - сломавшийся до конца когда-то мальчишеский голос полностью опровергает идею об иллюзии. Такой голос Юнги слышит впервые, но все-таки есть в нем те далекие нотки того, прежнего мальчика, которого он встретил пьяного в клубе, сидящего на крышке унитаза. Именно эти еле слышимые отзвуки воспоминаний мгновенно пробивают стену и глаза Юнги в момент наполняются слезами. Он не услышал заданного вопроса, он слышит лишь голос и тихий мелкий грудной смех. И этот смех будто освобождал его от невидимого тяжкого груза, настолько он казался легким и беззаботным. Он будто видел копию человека, одновременно и похожую и не совпадающую с оригиналом. Перед ним сидел кто-то, в теле которого не чувствовалось никакого напряжения. Кто-то, живущий настоящей жизнью, идущий навстречу, а не убегающий. Кто-то, внутри которого чувствовались уверенность, стойкость, гармоничность с собой и окружающей средой и какая-то все еще юношеская любознательность. Все, что было так не похоже на оригинал, который Юнги довелось встретить пару лет назад. Но это абсолютно точно, без тени сомнения, был тот самый малыш. От него прежнего осталось мало, он словно усовершенствовал самого себя, став еще красивее, чем был. - Хэй, хен. Это же я, малыш, - и у Юнги из глаз льются слезы, впитываемые в землю, что скрыта за примятой его телом травой. И смех малыша свободно и звонко вырывается из его груди. Его горячая рука тянется к щеке Юнги, небрежно размазывая слезную дорожку ладонью. - Я пришел сказать, что нашел номер своего автобуса, - продолжает он. На его лице все так же сияет белоснежная улыбка, а в уголках глаз виднеются первые морщинки. Эти слова задевают Юнги за живое и он непроизвольно всхлипывает. В его памяти всплывает тот самый разговор, который Мин прекрасно помнил все эти годы. Разговор о том самом идеальном маршруте для них. О том самом автобусе, который отвезет их туда, где им будет хорошо. Маршруте, которому они придумывали первые приходящие в голову цифры. И сразу картина того, как малыш уходил, как Юнги не пошел за ним, не окликнул, отпустил, остался сидеть в этой траве и смотреть ему вслед. Как он смотрел за оставшимся фантомным образом, каждый день уходящим за угол, скрывающийся за высотой травы. И все это осело на Юнги тяжеленной тушей смешанных чувств: собственной жалкостью; чувством вины из-за загубленной жизни и из-за бездействие, за то, что ни разу не попытался ничего сделать, чтобы поставить себя на ноги и стать человеком; чувством отвращения; чувством отторжения от себя и чувством принятия. Он ощущал волнение, сравнимое с панической атакой, крепко захватившей его всего. Юнги словно видел все прожитые годы одновременно, он видел как образ его тринадцатилетнего, впервые попробовавшего сигарету за школьным двором, наслаивается на образ его уже в девятнадцатилетнем возрасте, когда он молча уходит из дома, пока все спят, а после силуэт себя семилетнего, когда он еще хорошо общался со своей семьей и рисовал открытки каждому на любой праздник. Он рисовал отвратительно, Юнги знал это, но он очень сильно любил видеть, как искренне радовалась его мама, держа в руке подарок. Ему нравилось на это тратить время. Но позже ему нравилось курить со старшеклассниками за школой, правда нравилось. Ему нравилось пластиковым электронным пропуском на работу делить идеально ровные дорожки, это заставляло чувствовать себя как-то правильно, а после стало плевать и дорожки стали кривыми и толстыми. Ему когда-то давно нравился баскетбол и у него немного получалось. Когда-то давно он посадил в себе зерно любви к написанию музыки, не старался и не смог никуда поступить, а потом оправдывал себя всеми возможными способами. Ему нравилось иногда воображать в голове, что это мир обидел его. Ему просто нравилось бездействовать и искать оправдания. Его искренность закончилась вместе с последней подаренной маме открыткой на день рождения. Но он никогда не считал себя главным героем или центром чего-либо, это правда. Но теперь перед ним сидит малыш. Малыш, ставший для Юнги неким символом, поразившим всю его жизнь. Поразившим с пустого места. Влюбивший в себя с того самого момента, как ушел, не обернувшись. Проводник или же будто отражение более удачной версии себя. - Я нашел свой автобус, - повторяет малыш. И пересохшие губы Юнги разлепляются, чтобы на выдохе прошептать лишь: - Ч-Чонгук, - потому что он уже не может назвать малыша малышом, потому что это уже не тот малыш, потому что это уже не малыш. Это человек, которого Юнги уже видел, и тот, кого он видит впервые. Этот человек пришел одновременно и из прошлого, и из будущего, воссоединившись в одно в настоящем. - Расскажи мне, как там? - спрашивает Юнги, пока с его щек горячие ладони вытирают слезы. Он просто хочет слышать голос этого незнакомца. - Так, как мы с тобой и говорили. Там как в раю. Я нашел свой дом, хен. Я нашел себя. И теперь, когда я знаю, куда мне идти и чем заниматься, я пришел сказать тебе спасибо, - Юнги чувствует себя невероятно жалким и маленьким по сравнению с малышом, с его тенью, которую отбрасывает его могучее тело. - Спасибо, хен. Все это время я провел в Бразилии, преимущественно в Рио. Много чего случилось со мной там, - его улыбка становится мечтательной и Юнги ощущает невыносимую зависть, потому что он тоже хочет так улыбаться. - В Рио я понял, что я и есть мой дом. Что я сам делаю свой дом, хен. Это было так просто, но гениально. А самое главное знаешь что? Что когда ты слышишь эти слова от кого-то другого, они кажутся какой-то глупой банальностью. Но когда однажды ты просыпаешься с четким осознанием этого, то это самое настоящее откровение свыше. Я проснулся и внезапно понял, что мне нужно делать в этой жизни. Я понял, чего мне хочется. Я хочу следовать желанию своих ног. Того, куда они приведут меня. Я хочу ходить босой, чтобы чувствовать связь с землей. Я люблю землю, хен. Юнги смотрел в эти глаза и не мог поверить, что это этот парень когда-то был малышом, потерявшим разум и терпевшим домашнее насилие. Он смотрел глубже и видел в нем столько глубины, что была несравнима с оставшейся в его памяти. Теперь эта печальная глубина имела оттенок света и познания самого себя. Юнги не слышит самого себя, когда непроизвольно задает вопрос: - Ты пришел, чтобы остаться со мной? - обросший Юнги, худой и с болезненным оттенком лица, с уже приличной щетиной, в грязной футболке и растянутых штанах. Скомканный своими же руками, ими же и выброшенный в неизвестно куда. Он сидел перед теперешним малышом, которого когда-то накачал наркотой и затащил к себе домой, как немощный, сложивший руки в молитве к Господу. Теперь только Юнги был незнающим и неведающим. Он погряз глубже, опустился, а малыш выпрямился и вырос. Теперь он сидел перед ним словно скала, раскинувшаяся вдоль бескрайней дороги разрезая туманные облака своими острыми вершинами. Чонгук улыбается, в очередной раз обнажая ряд идеальных зубов и аккуратно склоняет голову в бок. Его ответом становится бережный поцелуй в лоб.