Сломанные шкатулки

Вынужден почти искренне сказать о том, что шоковое состояние, вовсе не то, в каком я обычно пребываю. Можно сказать, это моя попытка оправдаться перед Вами, за то время, в которое я успел подумать весь этот бред про Чистилище, но это звучит жалко, так что просто забудьте. Перехватываю ее руки, вглядываюсь в глаза. Ого! Мы кажется почти одного роста. Интересно, я маленький, или она высокая? Никогда не задумывался над этим аспектом, но сейчас почему – то стало жутко интересно, почти жгуче. Не могу не пройтись взглядом по ее скулам, ну просто невозможно! И губы у нее красивые, четко очерченные, правда не слишком пухлые, но все равно приятно представить, на несколько секунд, прикосновение к ним; мочки ушей пустые…Нет, не подумайте!хотя…да, все верно, я бы не отказался потом забрать серьги себе. И вовсе не потому, что вор…Просто для того, чтобы просуществовать еще пару дней без сидения на промерзшей площади, и поесть от пуза. Вспомнив метель за окном, ежусь. Ничего же хорошего! ничего приятного, симпатичного; ничего, что напоминало бы о запахе свежего пирога я с яблоками, которые выставляют на окно, чтобы быстрее поостыл, для того, чтобы торжественно внести его в зал, под восторженные "охи" и "ахи". Откуда у меня такие воспоминания? Кажется я подглядывал в окна, стремясь запомнить каждую эмоцию, сменяющуюся на лице тех, домашних детей, чопорных взрослых, стариков...И как по сердцу, тревожно, скреблось что - то похожее на терновник..или чертополох. Они так привыкли к своему счастью, к любви, что витает вокруг них, что даже не знают, что я готов был продать за такой кусок пирога. Впрочем, о чем я? У меня никогда не было ничего достаточно ценного, что могло бы стать достойной оплатой за труды, за чувства, за мысли. За любовь. Знаете, в приюте никогда не пахло яблочными пирогами. Хотя, если припомнить, в приюте вообще мало чем пахло, кроме матерных слов, хлорки, которой дезинфицировали наши души, капусты и картошки, занимавшей наши пустые мысли... Еще там витал запах мыла и затхлости. Затхлые, не способные на чувства, люди; уставшие от своей жизни дети; бесконечные, серые, никуда не спешащие будни, в которых я забывал о времени суток, хотя, как уже говорил не слежу за временем. Там я и не мог следить, клянусь! не было рассвета, заката, не было ночи! Тусклые лампы - вот, да прокуренные коридоры. От нее пахло яблоками и совсем немного - музыкой. Чужой, не моей; она никогда не будет пахнуть мной. Кем - то другим, более сильным, амбициозным, жестоким. Тем, у кого металл во взгляде, ноты в крови и уйма алчности к жизни. Тем, кто никогда не станет серым цветом, будет малевать действительность черным и белым, изредка высвечивая все-все кровавыми нитями. Почему так? Скажи? Я отодвигаюсь от твоих рук, от тебя. - Уйди. - прошу, почему то надломленно, почему - то еще более хрипло. - Уйди, я вымоюсь. - обещаю, а ты смотришь в мои глаза, и явно не хочешь оставлять меня одного. Почему? Это связано с моим видом? Нет, ты вообще притащила меня сюда, чтобы избавиться от гнетущего одиночества, Алексия, от выбора, который тебе нужно вскоре будет принять. Банальный выбор, в духе Шекспира: быть или не быть? Чью сторону выбрать? Я вижу. Я знаю, что в иных условиях тебе не был бы нужен бродяга, замерзающий на площади, под фонарным столбом, со шляпой для подаяний. Ты смиряешься. Захлопываешь дверь в ванную, и она стреляет по моим нервам не хуже револьвера. Я скидываю пальто, шарф, раздеваюсь, небрежно раскидывая вещи по всей комнате и, не без неги, отмечаю, что ассоциация с выстрелом - самая точная. Шмотки - словно имитация крови на полу, на тумбе, на вешалке. Я чую, что ты придешь с едой, тебе нужно только живое существо рядом, сейчас. Алексия, уж лучше бы ты взяла собаку! Хотя...собаку ведь было бы больше жалко, правда? Она умеет смотреть потерянными и верными глазами - я, Вайзли, не умею. Я буду благодарен тебе за эти крохи тепла, которые вырву с корнем, с остервенением и внезапной злобой. На кого я злюсь? На себя? На тебя? На Бога или священников? На приют? На родителей? Я даже не знаю. Может - на всех разом. Знаешь, не зря говорят, что за самые маленькие огоньки жизни и тепла, люди убивают. Я мог бы убить, понимаешь? Я мог бы... Но это все бессмысленно. Они чужие. Не мои. У меня, по сути, нет ничего, что можно назвать своим, кроме мыслей и грез. ...Поверь, когда утром мы расстанемся и ты, обессиленная, с сухими губами, нервными вздохами от дурных снов, останешься неровно дремать на постели, источая запах опустошение и музыку отчаяния, я уйду. Я уйду, бродить по улицам, снова собирать свою жизнь из миллионов историй и мыслей, собирать ее из ночлежек, баров, мальчишек и голубей. Тебе ведь всего лишь бы нужен собеседник, что понять, что ты любишь того, кого боишься любить. Мне же было необходимо пережить еще одну ночь. Мне было необходимо обмануться иллюзией того, что я могу быть ЧЕЛОВЕКОМ. В тот момент, когда я думаю об этом, я чувствую боль. Рвет, ранит и режет. Гниет. Мне больно. И это - хо-ро-шо. В этот миг - миг своей смерти - я осознаю, что человеком мне быть удавалось с натяжкой. Я вспомню свою истинное имя, вспомню свою родню, не по крови, по генам, заложенным в нас во всех и, знаешь, Алексия...Я буду счастлив мгновением, когда головы тех двух полицейских, что найдут меня, разлетятся в разные стороны, обдавая меня каплями не-дождя. Никогда не нужно забывать, что высшая мудрость: Быть тем, кто ты есть; наслаждаться моментом, не забывая, что когда он окончен - счастье в воспоминаниях о нем, будет с тобой...вечно.