The Fallout

Час: 1 Когда начинается война? Гермиона считает, что может проследить причины этого события до своего первого года в Хогвартсе, потому что война началась, когда Гарри впервые встретился с Волдемортом в качестве противника, а не ребенка. Или, может быть, это случилось, когда Гермиона получила письмо о зачислении в Школу чародейства; когда маленькая девочка увидела, как ее мир изменился, а волшебный — встретил еще одну грязнокровку. Возможно, это произошло после убийства Дамблдора на Астрономической башне, которая по своей сути являлась пристанищем Света. А может, это больше, чем они. Война. Возможно, Первая война просто никогда не кончалась. Может, все пришло с началом времен и с первым магглорожденным. Спустя много дней, Тонкс скажет ей, что война никогда не заканчивается — она зарождается, развивается, достигает кульминации, идет на спад и снова зарождается. Но Гермиона не из тех, кто верит в мир, который не может найти покоя. Она смотрит на клубы дыма, развалины зданий, ощущает пустоту воздуха из-за отсутствия Дамблдора, замечает бесполезную команду целителей, пламя, которое вздымается над крышами магазинов и домов до тех пор, пока не превращается в единственное, что ты можешь разглядеть, а затем команду авроров, которые явились слишком поздно. Она смотрит на Метку, четкую и уродливую, возвышающуюся над хаосом, и мрачное лицо Грюма, изрезанное, отмеченное следами битв и лишений. Пальцы Рона вцепились в ее блузку сзади; Гарри стоит перед ними, словно последний оплот надежды во всем городе. И Гермиона знает: из-за Лаванды, которая заглушает свой плач шарфом, что нашла среди пепла («Парвати… Парвати… Парвати», — повторяет она снова и снова), — это и есть начало войны. День: 14. Час: 8 Все закончилось еще за две недели до того, как Министерство объявило войну. Голос Министра — низкий и напряженный, даже когда он пытается звучать обнадеживающе. Джинни сидит, зажимая густой ворс ковра между пальцев ног, и это единственный звук в тишине комнаты помимо потрескивания Волшебной сети и шуршания одежды Гарри, когда тот опускает голову на согнутые локти. День: 24. Час: 9 Они находятся в программе по подготовке авроров уже десять дней. Гарри успешен, Рон слегка раздражен, а Гермиона напугана (хотя никто об этом не знает). Начало — период непонимания и смешанных чувств, которые начинают разрушаться и исчезать, пока никто уже не уверен, куда их взгляды завели каждого из них. Гермиона находится рядом с Гарри и Роном, с Орденом, потому что это то место, к которому она принадлежит — но она все еще удивляется, наблюдая, как некоторые лица друзей и врагов появляются и исчезают, когда те решают, где должны быть. День: 35. Час: 7 — Что ты здесь делаешь, Малфой? Слова шипящие, яростные, и слюна летит ему в лицо. Малфой тоже в ярости. Сначала он был спокойным и равнодушным, словно находился на курорте, а не подвергался допросу. Как только стало понятно, что сильные и крепкие авроры его не сломят, привели тех, кто лично заинтересован в этом деле. Имеющих небольшие проблемы в вопросе контроля гнева. Малфою, определенно, не нравится полное отсутствие уважения к нему, его семье и личному пространству. Он цепенеет, мышцы напрягаются и подрагивают. Это происходит до тех пор, пока его лицо не становится ярко-красным, вены на шее пульсируют зеленым и голубым, а костяшки белеют от силы, с которой он сжимает кулаки. — У нас в комнате наверху твоя маленькая шлюха-подружка с задницей, задранной кверху, умоляет трахнуть ради помилования. Я слышал, как тебе нравятся члены, Малфой, но ты так легко не отделаешься. Вместо этого в конце вечера тебя как сучку будут драть в Азкабане твои собратья Пожиратели. Слова мерзкой слизью проникают Драко в уши, он чувствует на коже брызги слюны, ярость, которая закручивается вокруг комнаты подобно смерчу. Другой аврор оскаливается и, отодвинувшись на сантиметр от его лица, презрительно ухмыляется: — Только если ты не хочешь рассказать то, что нам нужно. Тогда мы просто позволим твоему кровному папочке вставить в твою маленькую белую задницу… — Отвали к чертям от моего лица, — закипает Малфой, делая рывок вперед, достаточный, чтобы ударить аврора головой. За проведенные здесь два часа он заговорил впервые, и его голос дрожит множеством эмоций, которые словно пытаются прогрызть себе путь наружу. — Ого, — смеясь, аврор отступает назад, — мысль о папочкином члене тебя взволновала… Красная дорожка скользит по лицу бойца, оставляя болезненный кровавый след. Сейчас тот самый миг, когда все словно замирает в воздухе, когда мир застывает перед глазами и как будто в замедленной съемке парит во времени. А затем, как от звука разбившегося стекла или нарастающего взрыва, все вновь возвращается в движение. Внезапно Малфой вместе со стулом, к которому привязан, летит назад, и первый аврор начинает его душить. Крупные, покрытые шрамами руки крепко обхватывают шею Драко, перекрывая кислород. В уголках рта Малфоя пенится кровь, и хотя его лицо все краснее от недостатка воздуха, он выглядит благодарным. До тех пор, пока его скула не трескается от удара внушительного кулака. И Малфой снова зол, но у него нет возможности пошевелиться, чтобы хоть как-то ответить. Второй аврор выкрикивает ругательства и оскорбляет Малфоя, но не предпринимает никаких попыток разрешить ситуацию. Гермиона встает с места, даже не понимая, что делает; ее глаза широко открыты, она изучающе рассматривает Драко — по какой-то причине она уверена, что это последний раз, когда кто-либо видит его живым. Затем дверь в комнату для допросов распахивается, и появляются несколько мужчин, а за ними еще несколько. Она думает, что Малфой мертв: глаза закрыты, черный кровоподтек опоясывает шею. Первый аврор, брызжа слюной, продолжает избивать его по лицу и сопротивляется, когда его оттаскивают от Малфоя. Второй же спокоен, но его взгляд, наблюдающий за толпой, что бросается к распростертому на полу Драко, говорит о том, что он готов заавадить их всех. — Ну что ж, — доносится до Гермионы сквозь замешательство и ненормально учащенное дыхание; она с трудом переводит взгляд на Кингсли, — я думаю, что все шло довольно неплохо до тех пор, пока один из авроров не потерял контроль. Гермиона согласна. Рядом с ней смеется Рон. Справа — Невилл, он в ступоре. За ней стоит несколько друзей и напарников по тренировкам, чье дыхание гулом отдается в повисшей тишине. — Почему они не использовали Веритасерум? — шепчет Невилл. — Во многом из-за вас. Вы должны уметь допрашивать подозреваемых, не имея под рукой сыворотки правды. Мы хотели, чтобы вы увидели настоящий допрос, и, учитывая, как много времени может пройти прежде, чем мы получим... — Кингсли замолкает, как только в проеме двери появляется Грюм. — Если коротко, мы решили не использовать зелье, чтобы у вас было лучшее представление о тактике ведения допросов. — Для хорька это самое то, — ухмыляется Рон и фыркает в ладонь. Гермиона посылает ему тяжелый взгляд, потому что это вовсе не смешно; это никоим образом не касается ребяческого соперничества в Хогвартсе. Сейчас все по-настоящему. Это жизнь и смерть другого человека, и тут не над чем смеяться вне зависимости от того, кто этот человек. — На некоторое время Тимсфилд будет отстранен от работы. Пока нашим жизням не угрожает опасность, мы не имеем права нападать на подозреваемого или заключенного. Мы всегда должны держать себя в руках, даже если другие люди и ситуация вышли из-под контроля. Это касается всего. Как новые члены Ордена вы столкнетесь с ситуациями гораздо хуже, чем эта. Никогда. Не теряйте. Контроль. День: 35. Час: 8 Она знает, что мир разделен определенной границей. Сейчас это кажется понятным, хотя тренировки и история Снейпа дали знать, что эту границу не так просто определить. Малфой первый, кого она видела с другой стороны, тот, кого она знает как человека; как человека, воспитанного своим отцом. Она не считает, что должна быть удивлена его присутствием, но это так. С момента последней встречи прошло не так много времени, но она пристально всматривается в него, выискивая изменения, ведь с тех пор так много произошло. Он так много сделал с тех пор. Рон беззаботен; он знает истории об Азкабане и пытках, и рассказывает их снова и снова, но уже с Малфоем в главной роли. Гарри тихо сидит в кресле; он представляет, что бы сделал с Малфоем, доведись ему, и Рону, и Гермионе вести допрос. И он полон гнева. Гермиона боится его гнева, потому что от этого чувства не избавиться; оно будет расти и заполнять его, а Гарри и так уже полон ярости. День: 42. Час: 1 Рон первый отправляется на сражение; это случайность: так совпало, что он был в Министерстве, когда авроры получили сигнал тревоги. Артур говорит, что Рон очень хотел пойти и обещал вернуться через несколько коротких часов. Его не было два дня, он вернулся в Нору только на третий. Его поступь тяжела, а голос тих; он закрывает за собой дверь в комнату, так и не ответив ни на один вопрос. Он не покидает спальню четыре дня. День: 51. Час: 9 Первый раз, когда она видит его в камере, — самый шокирующий. Они были внизу возле приемки, изучали внутренний распорядок и то, как нужно вести себя с заключенными, когда Лаванда увидела его. Большинство в их группе составляли бывшие ученики Хогвартса, поэтому для них «Драко Малфой» не являлся неким собирательным образом заносчивого парня со светлыми волосами. Они помнили его и легко могли узнать, пусть за решетками и тюремной грязью. Он сидел, безмолвный, даже когда Рон прошел мимо камеры, выставляя напоказ свою свободу. Несмотря на зудящее любопытство, Гермиона не взглянула на него, решив, что сделает это на обратном пути. Возможно, ее заинтересовал какой-то шум в камере или шелест одежды о цементный пол, а может, заглядывать повсюду было в ее характере. В его виде не оказалось ничего примечательного. Малфой был немного грязный и неопрятный, но он не сидел в собственных испражнениях и не бился головой о стену. В его действиях вообще не было ничего неприемлемого. Он просто сидел; насколько она помнила, они даже не встретились взглядами. Он что-то читал, делая вид, словно их присутствие его не касалось — возможно, он все же думал иначе. Потрясал сам факт: Малфой находился за решеткой. Он был заперт. Был заключен в ожидании приговора. Несмотря на все, что она знала о нем, смотреть через толстые стальные прутья и видеть лицо, которое она видела тысячи раз в коридорах и заполненных классах, было непонятнее всего. Это свидетельствовало — идет война. Второй раз она оказалась здесь, когда пришлось в сопровождении аврора провожать заключенного в тюрьму. Нет, это был не столько ее заключенный, сколько общий, но она оказалась единственной, кто видел все с самого начала и до конца; маленький человек, играющий небольшую роль в круге Волдеморта, в то время казался большим завоеванием. Она была горда собой и полна самодовольства. Гермиона прошла так близко к решетке, что Малфой мог буквально схватить ее за руку. Пусть он этого не сделал, она все равно дернулась в сторону и, когда посмотрела на аврора и заметила его осуждающий взгляд, лицом к лицу столкнулась с Драко. Его длинные испачканные пальцы обхватывали темные серые прутья решетки, лицо было грязным и насмешливым. И все же было в нем нечто пугающее, от выражения его лица холодок пробежал по коже. Но она не смогла определить, в чем причина. Единственное, что Гермиона знала точно — он до смерти ее напугал, поэтому она просто стояла и смотрела на него бесчисленные секунды, что продолжали расширять границы бесконечности. Он выглядел так, словно изо всех сил старался не заговорить. Словно был миллион вещей, которые он хотел сказать, чтобы окончательно ее разбить, но знал, что не в том положении, чтобы открывать рот. Вместо этого он состроил самую ужасную гримасу из всех, что она когда-либо видела — и теперь он вовсе не нуждался в словах. Ее желудок скрутило узлом, и едкая кислота опалила горло. Насколько она помнила, это был первый раз; она поймет, что острее всех реагировала на Малфоя. Имела наиболее напряженные отклики на его действия, хотя иногда, казалось бы, для этого вовсе не было никаких весомых причин. Ее реакция была разной — положительной, отрицательной или невероятно ужасной, — но она никогда не заставляла себя ждать. Но на данный момент все, что она увидит — парень, загнанный в клетку. Все, что она заметит — отблеск отчаяния в его глазах, нервное сжимание пальцев, покачивание тела вперед-назад. Она почувствует, как ее страх возрастает и покалывает кожу накатами волн; ей придется бороться, чтобы не отступить назад. Гермиона видела в нем незнакомца, и она помнит об этом сейчас, когда глядит в пустую камеру, которую он занимал. Она может поклясться, что никогда прежде в жизни не видела его. Незнакомец. Это заставляет чувствовать страх и холод куда сильнейшие, чем в более серьезных ситуациях, которые ей доводилось пережить. День: 59. Час: 9 Сегодня день рождения Гарри, и Нора наполнена шумом и гостями. Гарри смеется и вытаскивает ее с дивана, как только Фред включает самую жуткую музыку, которую она когда-либо слышала; ее не волнует, что она плохо танцует и обязательно оттопчет ему ноги — как не волнует и его. День: 78. Час: 8 Она и раньше бывала в доме на площади Гриммо, в котором живут несколько членов Ордена. Пустующие комнаты оставлены под кабинеты, гостевые по первой необходимости или места для собраний. Кроме короткой остановки здесь на одну ночь с Гарри и Роном, после того, как они уехали из Хогвартса, она ночевала в Норе. Ее родители находятся в месте, о котором даже ей неизвестно, — Орден сказал, что очень важно, чтобы они оставались в безопасности и были спрятаны как можно раньше. Для всех остальных членов семьи есть одобренные Министерством защитники, и это лучшее, что Орден мог сделать для их охраны. Поскольку ей негде остановиться в мире магглов и нужно находиться в магическом мире ради борьбы, самым очевидным выбором стала Нора. Перекошенный грязный угол дома перед ней — первая частичка доказательства, что в Англии есть и другие укрытия для Ордена. Внутри веет холодом. Здесь нет картин, безделушек или разбросанных заметок последнего изобретения близнецов Уизли. Нет дыр или отметок на предметах с историей, или запаха домашней еды из кухни, или теплых цветов и мягких улыбок. Здесь все белое, и уродливо коричневое, и снова белое. В коридоре есть полки, но они пусты; она не встречает никаких признаков жизни, пока не доходит до кухни. Здесь есть стол и не сочетающиеся друг с другом стулья, стеклянная раздвижная дверь на задний двор, и несколько разложенных вещей, которые дают знать, что в доме все-таки кто-то живет. — Люпин. Я все гадала, когда же ты появишься. Из-за стола встает Ремус, уставший и суровый, тянется, чтобы пожать руку, и говорит: — У нас появилась новая информация, которую нужно было сначала проверить. — Понятно. Я оставила все в комнате, если хочешь, можем... Ремус обходит стол, даже не удостоив ее взглядом. — Гермиона, ты не подождешь меня пару минут? Пальцы Люпина тепло сжимают ее плечо, и хотя ей невероятно любопытно, что же такое таинственное они получили, она согласно кивает. Она наблюдает через прозрачную дверь, как ветер колышет ветви деревьев; его завывания разносятся по комнатам. Что-то в этом доме пугает ее, но, возможно, она слишком привыкла к уюту и домашней атмосфере Норы. Здесь острее ощущается война. Здесь холодно и пусто. В этом доме останавливаются торопящиеся люди или те, кому нужно скрыться, у кого нет времени или желания принести с собой немного домашнего комфорта. Она представляет, каково это: покинуть родной дом, приехать в место, подобное этому, зная, что это только начало. — Готова? Она поворачивается, взгляд автоматически останавливается на руках Ремуса, но они пусты. — Да. Она выходит за ним из кухни, и слышит глухой удар, когда проходит коридор. Настал черед Люпина не обращать внимания на неважные лица; а вот она смотрит. Драко Малфой и Панси Паркинсон, стоящая прямо за ним, смотрят на нее в ответ. Сердце Гермионы замирает, а затем с удвоенной силой пускается вскачь. Она сравнивает чистое, угрюмое, полное вопросов лицо с мысленным образом перепачканного, хмурящегося, отчаявшегося Малфоя, и ее слегка трясет. Видя друг друга, они все выглядят искренне удивленными, хотя Малфой быстро прячет эмоции. Он стоит в защитной позе — она знает, потому что видела, как Гарри и Рон стояли перед ней вот так же миллион раз. Он напряжен и готов к броску; она не уверена: дело в том, что он планирует напасть или потому что ожидает атаки. Гермиона проходит мимо, бросая на пару последний короткий взгляд, не поворачиваясь в их сторону через плечо. Лучше сделать вид, что они неважны, как это сделал Ремус. Однако она не может продолжать игнорировать их присутствие, как только за ними с Люпином закрывается входная дверь, и они оказываются на крыльце: — Почему они здесь? Он устало вздыхает. — Уверен, есть несколько причин. Я не знаю всех деталей, но предположу, что это имеет отношение к предложению Малфоя. — Предложению? — Финансирование. Они дали ему Веритасерум, это все, что мне известно. Ему ничего не нужно, может, только немного покоя. — Он не заслуживает покоя. Слова Гермионы грубы и торопливы, она чувствует, как щеки начинают пылать жаром от гнева и осознания своей правоты. — Возможно. И все же, смысл в том, что они охотятся за чем-то большим, нежели младший Малфой. Они могут сделать из него пример, или же могут использовать его. Нам гораздо выгодней выбрать второе. Я уверен, если его присутствие здесь о чем-то и говорит, так это о том, что, благодаря доступу к нескольким заполненным ячейкам в Гринготтсе, оно покрывает все денежные расходы, о которых мы так переживали. Также уверен, что вся информация, которая сейчас обрабатывается в штаб-квартире, пришла от Малфоя, как и три фута пергамента на моем столе о снятии защиты с Малфой мэнора. — И что… — качает Гермиона головой, — он просто дал деньги и стал членом Ордена? Между прочим, он убил… — Нет, нет. Ему была дана неприкосновенность. Это значит, что если он не напортачит пусть и в малом, то будет оставаться в этом милом маленьком доме до конца войны. Больше никакой тюрьмы и никакой опасности от Пожирателей смерти. — Пожиратели рассержены на него? Я… — Ну, если и не были раньше, то теперь уж точно. — Это ничего не значит, Люпин! Он… Ремус поворачивается с суровым выражением лица. — Гермиона, я знаю, что он сделал. Поверь мне, единственное, что я хочу, когда вижу его… Люпин качает головой, беря себя в руки. — У Министерства могут быть и другие причины. Да, он впустил Пожирателей смерти в школу, и да, он пытался совершить убийство. Я не знаю, почему сейчас этого недостаточно для тюремного срока, но позже это будет хоть что-то стоить. Понимаешь? — Нет никакого смысла в том, чтобы он… Он улыбается, словно она ребенок, и это оскорбляет ее. — Гермиона, в большинстве вещей в жизни нет смысла. День: 103. Час: 5 При просмотре военных фильмов она всегда удивляется, как бойцы могут отличить друга от врага. Это всегда показано как самая простая и очевидная в битве вещь, за исключением разве что «пригнись и стреляй». Вот только это ложь. Самая худшая ложь. Она едва ли может заметить разницу. На одних она видит капюшоны; на рукавах других — оранжевые лоскуты, указывающие на принадлежность к Фениксу. Но большинство сливается в черные ряды и толпы людей, которых она не может различить. Перед глазами стоит самая запутывающая, подавляющая, убийственная толпа в черном, которую она когда-либо видела. Она попала оглушающим заклятием в четырех людей из Ордена, включая Джастина Финч-Флетчи. Единственное, чему она рада, так это запрету на Непростительные заклинания. Даже если бы их можно было использовать, сейчас она себе не настолько доверяет. Гермиона оглушила только двух Пожирателей смерти, и только насчет одного она точно уверена — он враг. Повсюду появляются сражающиеся люди; она стоит в центре битвы, беспомощная и потерянная. Рука немного вибрирует, плечи содрогаются. Кроссовки скользят, проваливаясь в грязь, а глаза слезятся от непроглядного темного дыма. Краем глаза она замечает приближающуюся тень, затем еще две справа и одну впереди, и она не знает. Друг, враг, друг, враг? Друг или враг… друг или враг… Ее обуревает паника, она задыхается. Она не чувствует свое сердце, но ощущает сильную боль из-за силы, с которой оно бьется. Пот стекает по затылку и спине, отчего захват на палочке становится слабее, чем должен быть. Гермиона бешено вскидывает руку влево, вправо, она кружит и кружит, хочет закричать. Закричать и заплакать; а затем в ее перепуганном сознании появляется самый трусливый план, о котором ранее она и подумать не могла. Она спрячется. Изобразит, что ее чем-то ударило, и будет лежать на земле, притворяясь мертвой. Притворится мертвой. Притворится мертвой, так она и поступит. Внезапно она больше не хочет ничего, кроме как зарыться лицом в грязь и не смотреть, и не дышать до тех пор, пока не перестанет что-либо слышать. Она ненавидит себя за эту мысль. Ей становится тошно, и она беззвучно кричит и кричит, потому что она не такая. Она не напуганная трусиха в грязи, и эта война — ее. Это война ее, и она не доставит врагам удовольствия. И все же она потеряна. Гермиона полностью потеряна, и ее рука неконтролируемо трясется, когда она взмахивает палочкой. Она скользит по грязи, почти бежит, задыхается, и это заставляет кричать, выпуская страх наружу. Человек справа проталкивается ближе, и она понимает, что оглушит Ступефаем каждого, даже не разбираясь, кто на чьей стороне. Потому что знает, что это вопрос жизни и смерти. Потому что это Пожиратели (наверное, возможно), а они не пользуются Ступефаем. Они не пользуются. Слева в паре сантиметров от ее бедра проносится желтая вспышка, и сердце пропускает удар. Внутренности скручивает тугой узел, легкие сжимает, словно клещами, и она плачет. Гермиона плачет, даже не желая этого, даже не замечая, но плачет. Потому что она не хочет умирать. Ей восемнадцать, она напугана, и она не хочет умирать. Она пытается справиться со ступором и становится уверена в своих действиях, когда направляет палочку в того, кто ответственен за эту желтую вспышку. — Ступе… Замерев, она падает вперед. Она не видела цвет, но ощутила взрыв покалывающего тепла между лопаток. Ее кости обездвижены, мускулы сведены, она падает, словно манекен. Грязь сырая, холодная и плотная, и от Гермионы не ускользает ирония того, что сейчас она лежит в ней лицом. От этого ей хочется заплакать еще больше, только если бы она могла пошевелить нужными для этого мышцами. Вместо этого она смотрит в темноту и старается дышать, но грязь плотно набивается ей в рот и перекрывает доступ кислорода. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — мысленно кричит она, направляя всю силу и магию, чтобы вернуть контроль над телом. Вокруг вопли и крики, шум битвы, которые она слышит уже на протяжении часа. Она чувствует себя непонятно отстраненной и ей кажется, что она умрет здесь. Она умрет здесь, в грязи для грязнокровки, и она больше никогда не увидит солнца. Вокруг будут туманные фигуры, страх и боль, а затем лишь эта могила из грязи и дождевой воды. Гермиона чувствует как кто-то сильно, почти болезненно, хватает ее и переворачивает на спину. Она ожидает увидеть маску, или знакомое лицо какого-нибудь слизеринца, склонившегося ради издевок или пыток. Но замечает Невилла, дрожащей рукой выковыривающего грязь из ее рта и рассыпающегося в извинениях. День 123. Час: 11 — Разве ты этого не чувствуешь? Это же… это же витает в воздухе. В смысле, оно происходит. Реально начинает происходить. Рон выглядывает из-за порванного журнала по Квиддичу, который читал сотни раз, и смотрит сперва на Гарри. Потому что Гарри может это чувствовать, и он знает об этом. Потому что Гарри чувствовал это на протяжении многих лет, так же, как они чувствуют это сейчас, и никто не поймет пустую боль внутри лучше, чем Гарри. Было много страха; он окружает их словно мокрая удушающая одежда. Им кажется, словно они жили с ним долгое время, но это не совсем так. Больший страх в неизвестности. Когда в голове начинаешь перебирать возможности. Но они смелые. Они гриффиндорцы, они друзья и они не позволят себе быть напуганными. И если не для всего мира, то ради Гарри точно. Он самый значимый в этой комнате. Он больше, чем жизнь; и в то же время просто маленький мальчик. Предназначение легло на его плечи. — Это лишь значит, что теперь мы не будем бороться с ним в одиночку. Волдеморт сейчас сильнее, но у нас больше помощи для победы. Все должно получиться, — говорит Гермиона, потому что знает, насколько важно поддержать позитивный настрой Гарри. Он и так слишком много потерял. Она встречается взглядом с яркими, до боли голубыми глазами Рона, и пытается скрыть чувство вины. Он понимает, что все не так, и Гарри, возможно, тоже. Она же понимает, что Рон из тех друзей, кто скажет Гарри правду о мире, как он ее видит, и, возможно, именно поэтому Гарри считает его лучшим другом. Но Гермиона знает, как будет лучше. Иногда, нам нужно услышать ложь, чтобы продолжать жить ради правды. Таков мир. На какой-то миг она замечает во взгляде Рона понимание, но не спешит принимать его, потому что все может измениться так же легко, как погода в Британии. Но он понимает, и кивает, и возвращается к чтению журнала, а она переключается на другую тему. — Мне кажется, мы должны выпить сегодня вечером. Рон, когда твои родители уходят на встречу, о которой они говорили? Гарри с оттенком озорства в голосе замечает, что ему лишь девятнадцать, и, по сути, они все еще дети. Рон с волнением оглядывает комнату, словно может заметить в углу нежеланного гостя, в течение нескольких секунд смотрит на Гермиону. Она многое хочет сказать, но вместо этого просто улыбается и качает головой, и он в ответ посылает улыбку, которая обычно разбивает ей сердце. С ними все будет хорошо. Их трое, они вместе; с ними все будет хорошо. День 131. Час: 17 — Команда «А» войдет здесь, «Б» — здесь, «В» — снизу и сверху, а «Г» двинется по этому маршруту. Не отделяйтесь от своей команды! Когда окажетесь в пункте назначения, сообщите об этом другим при помощи монеты, как делали на протяжении двух месяцев. Когда все команды соберутся в назначенных местах, вы атакуете, как единое целое… Что, Томас? — Ну, а мы... отправимся в полном снаряжении или… — Я об этом еще расскажу. Будь. Внимателен. — Простите, сэр. Грюм сегодня не в лучшем настроении. Как и в большинстве случаев. Он, хмурый и жестокий, вращает глазом и вытирает пот с виска. Поворачивается к исчерченной карте в передней части комнаты, заново проводя палочкой по маршрутам. Ему нужно несколько секунд, чтобы собраться перед тем, как объяснить оставшуюся часть операции. Гермиона внимательна, несмотря на то, что она знает, — задание будет несложным. Она научилась судить об этом по тому, кто присутствует при инструктаже. Помимо нескольких авроров и старших членов Ордена вокруг стола сидят в основном молодые и менее опытные бойцы. Поэтому когда Рон шутит о том, какой Дин нервный или подкалывает Лаванду тем, что она пытается рассмотреть свое отражение в лакированной поверхности стола, она уделяет внимание и тоже немного смеется. Потому что ей нравится иногда отвлечься. Потому что ей кажется, что она просто сломается и рассыплется под тяжестью происходящего, если не будет улыбаться тому, каким несерьезным может быть Рон, или какие необычные у нее друзья. И все же в эту ночь Луна Лавгуд умирает в соседней комнате, а восемь других тяжело ранены. Гермиона понимает, что не стоит судить об уровне сложности операции по ее участникам. Это война, и люди умирают — в маленьких битвах или больших сражениях, или когда чистят зубы по утрам. Больше никто не в безопасности. Несколько ночей она проводит в слезах. День 140. Час: 4 Она идет по двору Малфой мэнора, задирая голову так высоко, словно хочет воспарить. В одной из многих комнат, которые были приспособлены под кабинеты, у нее назначена встреча с Тонкс. Оставшаяся часть поместья используется в качестве залов заседаний, комнат для инструктажа и жилых помещений. Убежище на случай атаки разместили в подземельях, а все восточное крыло приспособили под лазарет и лабораторию зельеварения. Мэнор хорошо послужил Ордену. Сегодня она вернется в Нору для празднования своего дня рождения. И хотя Тонкс предлагала перенести встречу на завтра, Гермиона настояла на первоначальной дате. Ведь возможность прогуляться по строению, которое некогда служило крепостью Пожирателям смерти — уже подарок. С каждым шагом по охраняемой фамильной магией чистокровных лужайке на ее лице все шире расцветала улыбка, достойная Малфоев. День 144. Час: 12 Рон с Гарри смотрят на нее широко открытыми глазами и сжимают животы, что выглядит весьма мелодраматично. Гермиона вздыхает и старается не обращать на них внимания, даже понимая, что это бесполезно. Она знала, что это бесполезно с того самого момента, как они ее попросили. — Я недостаточно хорошо готовлю. — Ты все делаешь хорошо. Это способ Гарри ее умаслить. — Кроме полетов и способности молчать. А это Рон не изменяет себе. — Ради чего весь спектакль? Еда? Потому что я тоже голодный, — вмешивается Терри после безрезультатного похода в кладовую. — Не может быть, что я здесь единственная магглорожденная. — Ты единственная… — начинает Рон. — Или единственная, кто не спит, — Гарри награждает ее своей невинной улыбкой, хотя оба все прекрасно понимают. — И поскольку нам по ясным причинам запрещено использовать здесь магию… — Поэтому… — пытается она. — Отлично, — кивает Терри, хотя они не настолько долго знакомы, чтобы он имел право так ее прерывать; она кидает в его сторону особенно недобрый взгляд. Рон смеется, Гарри хмыкает. — Я немного знаю о том, как готовить, но у меня все пригорает. — Она убеждена, что Гарри врет. — Как и у меня. — Прошу, Гермиона! Я до смерти хочу есть! Мы умираем! Дай нам немного еды, — судя по Рону, он вот-вот начнет задыхаться и примется грызть столешницу. Гермиона вздыхает, глядит на часы и понимает, что Тонкс не появится еще как минимум четыре часа. А значит, она может просто сидеть и гадать, куда та заберет их после возвращения, или же приготовить завтрак и заставить друзей заткнуться. — Хорошо, но если я сожгу дом, мы повесим это на Рона. — Эй! День 147. Час: 16 Будильник показывает половину пятого утра; некий посланный Грюмом аврор приедет для встречи с ней через сорок пять минут. Она медленно спускается по лестнице, заходит в кухню и готовит кофе прежде, чем замечает, что за столом сидят трое. Это не Невилл, Лаванда или Джастин, как она думает; это Малфой, Паркинсон и полный мужчина, которому, как она смутно припоминает, Люпин жал руку. — Мисс Грейнджер. Теперь он считает ее достаточно важной, чтобы обратить на нее внимание. — Сэр, — хрипит она и кивает. Паркинсон мельком смотрит на нее, Малфой же слишком занят попыткой прожечь взглядом стол. Гермиона моргает, смотрит на кофемашину и думает, пытается найти смысл в их присутствии. Возможно, их местонахождение было раскрыто, хотя это невозможно без утечки изнутри. Она размышляет, как можно доходчиво объяснить все, что она чувствует по поводу их (его) здесь присутствия, но ничего не находит. — Какого черта они здесь? — слышится голос Джастина откуда-то из-за ее спины. Она открывает рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, но произносит только: — Не знаю. — Я здесь для передачи. Вы Блэквуд? — спрашивает мужчина. — Я Финч-Флетчи. Передачи чего? — Вы не имеете права знать. — Не имею права знать? Не имею… Вы притащили Пожирателя смерти и его мелкую… Полное внимание Малфоя теперь обращено на Джастина, ладонью он схватился за край стола, тело напряжено и замерло в ожидании. — Джастин, — шепчет Гермиона. — Нет. Нет. Вы притащили сюда эту мразь, а теперь заявляете, что я не имею права знать? Да он просто чистокровный кусок дерьма, портящий воздух своим... Малфой резко поднимается, стол трещит и скрипит; Паркинсон тоже оказывается на ногах. — Драко. Панси протягивает руку, чтобы успокоить его, он грубым жестом ее отталкивает. — Возможно, отсутствие у тебя мозгов позволяет чистокровной элите считать грязнокровок вроде тебя… — Драко. — …бесполезными кусками дерьма и грязной плоти. Я не чертов Пожиратель смерти… Джастин рвется по направлению к Малфою, и Малфой орет, чтобы быть услышанным сквозь нечленораздельные крики Финч-Флетчи. Аврор встал со стула и пытается разнять их, попутно крича на обоих. — Тронь его и все кончено, Драко! Тронь его и, черт возьми, все кончено! Паркинсон в ужасе, она карабкается через стол, пока Драко пытается обойти крупного аврора. — Хочешь на меня напасть! Ну же! Давай, больной кусок дерьма! Сволочь! Ты чертов… чертов… ублюдок. Сволочь! Гребаный выродок своей суки-матери Нарциссы! Джастин кричит, он на грани истерики, прорывается через аврора, чтобы добраться до Малфоя. Он выплеснул все, что копил в себе после каждого раза, когда натыкался на издевки и насмешливое лицо Малфоя. Война идет из-за этих же предрассудков. Это срыв человека, который сталкивается с людьми в масках, нависающими над телами его друзей, человека, который помнит Драко Малфоя. Малфой, который кричал так сильно, что его лицо и шея стали красными, а жилы вздулись, теперь молчит. Тот, кто толкался, извивался и быстро перебирал ногами, чтобы обойти аврора, с которым пришел, не произносит ни слова. Его плечи и грудь вздымаются и опадают от тяжелого дыхания, он успокаивается, в то время как Джастин все больше распаляется. Он что-то кричит о ванной, и о столе, потом о пергаменте, затем о шумной воде (или, возможно, о любопытном взгляде). Он в истерике, и это отвратительно, и сильно, и устрашающе; Малфой просто наблюдает. Он способен лишь стоять и смотреть, вслушиваться в безумие по другую сторону стола. Все краски ушли с его лица, он болезненно спокоен, он ни на секунду не отрывается от мокрых глаз Джастина. Паркинсон стоит коленями на столешнице и тоже наблюдает, и Гермиона не может найти силы, чтобы отвести взгляд. — Джастин, — произносит она, что заставляет ее саму прийти в чувства; и она повторяет его имя снова и снова. Джастин не слушает, хотя Гермиона этого и ожидала, поэтому она подходит к нему. Он дважды отталкивает ее, кричит в лицо и бросается на нее, но только до тех пор, пока не понимает, что он творит. Затем падает на колени, его голова склонена, все тело сотрясается от плача. Он бормочет какую-то бессмыслицу, отчаянную и неясную, словно позабытая молитва. Гермиона опускается рядом и хватается за него, ее глаза полны слез, потому что она ощущает исходящие от него волны пронзительной боли. — Уберите их отсюда! — кричит она. — Уберите их отсюда к чертям собачьим. Немедленно! У них нет права это видеть. Они — причина происходящего, и они не имеют права видеть, как он срывается из-за их поступков. Ты не показываешь врагам боль, которую они тебе причинили, слабость, которой одарили. — Сейчас же! — кричит Гермиона, и, наконец, все приходит в движение, и уже через пару мгновений они покидают кухню. — Просто… Я просто… — Джастин плачет, и дрожит, и мотает головой. — Я знаю, Джастин. Знаю, — шепчет она, поглаживает его волосы, пытаясь поделиться спокойствием, которого не чувствует. День 156. Час: 1 Двенадцать человек сидят вокруг стола в Малфой мэноре. Сначала она думает, что причина небольшого количества в том, что остальные бродят по поместью, исследуя его состояние (так же как и она в свой первый визит, пытаясь подавить страх). Но вот уже семнадцать минут они разрабатывают план, а никто так и не прошел через эти тяжелые двери. Их план предполагает хотя бы на половину больше людей от нынешнего количества. Это опасная миссия, даже при большей команде. По правде говоря, Гермиона не видит возможности справиться при таком раскладе сил. Она тянет руку, более робко, чем в школьные дни, но все равно уверенно. — Грейнджер. — Сэр, это все? — она обводит рукой комнату. Грюм окидывает взглядом собравшихся, а после возвращается к ней. — Да. — Сэр, я… мне кажется, этого мало… — У нас недостаток людей, Грейнджер. У нас не хватает людей для всего, что мы должны сделать. Эта миссия может быть выполнена силами двенадцати. И вы ее выполните, понятно? Ей не понятно. — Да, сэр. День: 169. Час: 10 По слухам, Малфоя теперь привлекают к сражениям — этого она совсем не понимает. Хотя знает, что иногда у них не хватает бойцов, рядом с ним она становится человеком, который не желает искупления для Драко Малфоя. Цена, которую они заплатили только чтобы его поймать, слишком велика. Несколькими неделями позже и Паркинсон присоединяется к миссиям. Из-за этих новостей Гермиона чувствует одновременно и неуверенность, и неудобство, но у нее и своих забот хватает, поэтому она частенько забывает о них, пока не пересекается с ними в разных местах; она не понимает, почему их больше не содержат в помещениях без окон. Но еще больше Гермионе не понятно, почему она уделяет этому так много внимания. Сначала она думает, что все ведут себя точно так же; ее глаза, уши и разум следят за ними по прихоти скрытой паранойи. Затем появляется кое-что новое — любопытство, как неотъемлемая часть ее характера, которое она никогда не могла усмирить. Она наблюдает за ними, потому что они другие. Она уделяет им внимание, потому что странность их жизни отвлекает ее от собственной. Она знает о них абсолютно все, и поэтому не уверена, может ли считать себя нормальной. День: 180. Час: 11 Ветки трещат под ногами, но они слишком далеко от любой известной опасности, чтобы переживать. Усталость, помноженная на голод, может заставить людей проявить халатную небрежность. Они полностью сосредоточены на одной задаче — добраться до лагеря, который разбили Кингсли и Тонкс. — Он должен быть прямо за холмом. — Рон, они бы не разбили его там. Гермиона тяжело дышит, перекидывая сумку на другое плечо. — Почему нет? Отличное место для обороны. — Оно отвратительно. Так любой без проблем сможет шпионить за нами. Рон тяжело вздыхает. — Хорошо, Гермиона, как скажешь. Мы скоро доберемся. — Надеюсь, — бормочет в ответ: она устала, ей трудно дышать, и очень легко поддаться панике при опускающейся темноте. Теперь их только двое. Гарри держат в укрытии, не допуская к битвам, пока не будут найдены все крестражи. Отвратительное ранение в руку достаточно напугало Министерство, чтобы держать его подальше от любой опасности. Гарри был сильно расстроен, но немного успокоился, как только они ввели его в Отряд по поиску крестражей. Гермиона знает, что Гарри все еще ненавидит находиться там, когда его друзья протаптывают лес в одиночестве. Она также знает, что Рон хочет быть не здесь, а с Гарри. Иногда ей кажется, что Рон все еще с ней только потому, что они боятся оставить ее одну. Частично это ее паранойя, но с другой стороны — правда, и Гермиона не знает наверняка, что беспокоит ее больше: эта мысль или возможность остаться одной. Они поднимаются на пустой холм. Склон крутой и неровный; Рон хватает ее за руку прежде, чем они начинают спускаться. Она думает отстраниться, но он теплый и он ее друг, и она не против этого жеста ровно настолько, насколько должна. День: 193. Час: 7 К этому времени она видела его уже много раз, когда путешествовала по разным укрытиям. Сейчас она впервые видит его не размышляющим над чем-либо. В действительности, она впервые видит Малфоя спящим. Его голова лежит на плече у Паркинсон, из-под задравшейся рубашки выглядывают бинты. «Ему тяжело», — сказал ей Люпин. — «Они все хотят его уничтожить». Не сказать, что ее это сильно волнует, ведь всем сейчас тяжело. Ведь он сам принимал решения, а теперь должен принять и последствия того, что пытался стать Пожирателем смерти. Даже если в то время ему было всего лишь шестнадцать. Если бы Гарри умер в борьбе с Волдемортом, когда ему было шестнадцать, ему также пришлось бы принять эти чертовы последствия. Малфою ничего не сойдет с рук. Она не станет его жалеть. Паркинсон улыбается, потому что любит Малфоя, всегда любила. Все, у кого в Хогвартсе были глаза, видели это. Панси, ни на секунду не сомневаясь, отдала бы за него жизнь, и еще быстрее согласилась бы выйти замуж. О привязанностях Малфоя известно намного меньше, разве что он любит трахаться с другими, но ему нравится спать в одной постели с Паркинсон. Ну, или что-то вроде того. Гермиона не претендует на осведомленность в их отношениях, но, когда ей больше нечем заняться, старается угадать. Она знает, что в школе, пока Панси бросала на него преданные взгляды и мило улыбалась, Малфоя орально удовлетворяли в одной из кладовых. Возможно, он просто был парнем, который изменяет и ничего не чувствует. Или же она любила того, кто брал, что хотел, и не принимал в расчет ничего, что могло бы его огорчить, — например, любовь. Судя по фиалу, который крутит в руках Паркинсон, Малфой принял Обезболивающее зелье и неожиданно отключился. Гермиона не считает его из тех, кто позволит себе спать незащищенным перед людьми, которые вроде бы его союзники, но в то же время и враги. Паркинсон выглядит умиротворенной, наслаждающейся моментом спокойствия, и Гермиона ей не мешает. Сказать, что утром Пэнси уходит вместе с ней, она сможет и позже. День: 206. Час: 20 — Рон, моя нога в порядке. Полностью выздоровела. — Я ничего не говорил про нее. — Зато странно смотрел. — Я просто думал. — Ого. — Новая концепция? — ухмыляется Симус. — Что? — То, что он думает. — Финниган, отвали, — огрызается Рон, и делает это гораздо злее, чем она ожидала после такой мелочи, как эта. Она ждет, пока Симус выйдет, склоняется над шахматной доской, лежащей между ними. — Что-то не так? — Ничего, — резко отвечает Рон, отталкивает стул настолько сильно, что тот переворачивается, и буквально выбегает из комнаты, словно ему два года. — Рон! — вскакивает Гермиона, и он останавливается, стоя к ней спиной. Его голова опущена, руки потирают штаны на бедрах — он так делает, когда из-за чего-то переживает. Ее сердце отсчитывает секунды, ведь что она знает: это важно, и это нечто плохое. — Я ухожу. Ей нужно время, чтобы вспомнить, как говорить. — Что? — Я… Он разворачивается к ней лицом, потому что никогда не был настолько слабым, чтобы не смотреть в глаза. — Гермиона, я ухожу. К Гарри. Я буду с Гарри. Она смотрит на него, моргает, не отводит взгляд. Уже несколько месяцев они не могли узнать местонахождение Гарри. Рон никогда даже не упоминал, что хочет ее оставить. Здесь. Оставить ее здесь. — Ты… но почему? Она трясет головой, глотая сухой воздух. — Я не в курсе. Люпин знает, что я был бы не против… правда, думаю, Гарри там нужен кто-то, ну, или что-то. Рон пожимает плечами, щеки красные; он слишком напрягается, чтобы быть деликатным хоть раз в жизни. Потому что он нужен Гарри. Ему нужен друг, и это он, а она останется здесь. Они оба уйдут и оставят ее здесь, одну. — Ох. — Гермиона, я... Он делает шаг вперед. — Я спрашивал, можешь ли ты пойти со мной, но они не согласились. В смысле… я… ему нужен кто-то. Иначе я бы остался. Но я не могу просто оставить его, он один. Он один. Она одна. Они все немного одиноки на данный момент. Заключенные в личном пространстве. — Рон, все хорошо. Он знает, что это не так, или, по крайней мере, должен это знать; он склоняет голову вперед в той милой манере, которая означает, что он принимает ее ответ. — Ты уверена? — Да, — Гермиона пожимает плечами. Потому что она всегда жертвовала собой, и на данный момент Гарри значит больше, чем она. Он всегда значил больше, правда. Он — Избранный. Мальчик, который должен спасти их всех. Рон его лучший друг. Она же — девушка, которая… впрочем, она не знает. Она не имеет понятия ни о том, как себя называть, ни о своем статусе, но она знает, что любит их обоих, и лучше она будет одна, а не Гарри. Ему это нужно в большей степени. Она всегда готова была сделать все, чтобы дать ему все необходимое. Дать им обоим все, что только потребуется. Его одежда немного прохладная, он пахнет солидолом и мятой, но ей все равно это нравится. Он одновременно и жесткий, и мягкий, его объятия кажутся странными, хотя она может вспомнить время в прошлом, хоть и смутно, когда это было самым лучшим в мире. — Тебе нужно принять душ, — бормочет она ему в грудь. Она чувствует, как мышцы его напрягаются, а затем он прижимает ее сильнее, пока она почти не может дышать. — От меня попахивает? Нет, по крайней мере, не настолько плохо; и она забывает обо всем, крепче его обнимая. — Да. — Хорошо. Значит, я останусь в памяти после того, как уйду. Он отпускает ее, потому что расчувствовался, но не хочет этого показывать. Она почти раскисает и говорит, что он всегда будет в памяти, воняет он или нет, но решает, что в войне итак уже достаточно грустного, поэтому не стоит добавлять еще. — Когда ты уезжаешь? — Через несколько часов. Она кивает, отрывая взгляд от ковра. — Хорошо.