The Fallout

День 217. Час: 18 Гермиона разработала систему. Она не из лучших, а кто-то может сказать, что даже худшая, но эта система ее и в большинстве случаев срабатывает. Стреляй и жди. Она всегда старается найти во встречных лицах знаки отличия или признаки Пожирателя смерти или члена Ордена, но когда все совсем плохо, наполнено безумием и невозможно определиться, у нее лишь один выбор: сначала оглушить, а после проверить. Сейчас приходит осознание, что в битве нет времени для сомнений. Все, кто заметил ее не столь блестящий метод, пока ничего не сказали. У людей с отличным от нее мнением разные реакции. Некоторые понимают, но чем выше их ранг, тем ниже вероятность избежать праведного гнева и наказания, — по меньшей мере, на неделю. Она поднимала эту тему на разных собраниях, обсуждала лично с Тонкс и Грюмом. Хотя ничего так и не было предпринято, ей задали вопрос (не очень деликатным Грюмом): не хочет ли она выйти из Ордена? Поэтому она приспособилась, как приспособились все, кто собирается выжить. Стреляй и жди. Гермиона оборачивается, чувствуя заклятие, пролетевшее так близко, что опаляет своим жаром. К счастью, Пожиратели владеют Авадой намного хуже, чем она считала. Похоже, все свое внимание они отдавали совершенствованию приемов пыток. Она приседает, менее проворно, чем хотелось бы, и бросает заклинание в неопределенном направлении. Она дезориентирована, но ей все равно удается попасть, и нападавший валится на нее. Здесь все как на ладони, поэтому она бежит в поисках укрытия. Дым от использования большого количества волшебных палочек приносит гибель как ее врагам, так и друзьям; она осознает это, когда завеса рассеивается. На пути перед ней появляется женский силуэт и проходит не более секунды прежде, чем Грейнджер оглушает ее. В таких ситуациях она никогда не может сказать, кто на чьей стороне, но на сомнения нет времени. Она медленно продвигается вперед, высматривая любые признаки других людей. Хотя она плохо умеет оставаться незаметной и ее шаги кажутся слишком громкими, она перестает дышать, чтобы скрыть шум от тяжелого дыхания. На женщине на земле нет ни маски, ни капюшона, но и на ее рукаве также ничего нет. Один из авроров как-то совершил подобную ошибку, и теперь, Гермиона знает, он мертв. После этого случая им вдолбили в головы: ни в коем случае не забывать о повязках. Правда, не все, кто сражается за Волдеморта, — Пожиратели смерти. Некоторые являются верными сторонниками, которые узнали о битве, или еще не были отмечены меткой. Случается, Пожиратели снимают капюшоны, чтобы замаскироваться под друзей. Никому нельзя доверять, если на предплечье нет символа Феникса или оранжевой ленты. Гермиона не знает, что указало ей на чье-то присутствие, может, дело в привычке смотреть по сторонам. Хотя, когда она увидела его, то так сильно выдохнула, что воздух обжег легкие, заставляя кашлять. В мертвой тишине слышится нарастающий звук. Он рушит ее заклинание в первый раз, и когда Люциус поднимает палочку, ей удается произнести Ступефай до того, как он успевает метнуть в нее заклятие. Она с неверием смотрит, как падает Малфой, и кашляет в рукав, не переставая наблюдать за ним широко открытыми глазами. Почти ожидает, что он поднимется и убьет ее. Сейчас Гермиона нервничает больше, чем за все сражение, и она совсем не уверена, что ей делать с собой. Или с ним. Нужно ли ей кого-то найти? Попытаться предупредить Орден или вышестоящее руководство? А может, она только что его убила? Она незаметно оглядывается и поднимается с корточек. Ее сердце бьет молотом, когда она полностью выпрямляется, потому что он знает, что она сделала. Это Люциус Малфой, и он знает, что она сделала; застывший в ожидании, на расстоянии десяти шагов. Вот только это не так. Она моргает, смотрит на него как минимум секунд двадцать, пока к ней не возвращается способность двигаться. Вместо Люциуса на нее смотрит скорченное в злобе лицо Драко Малфоя; ей правда нужно быть внимательнее. В конце концов, Люциус в Азкабане. Драко был достаточно близко, чтобы разглядеть развевающиеся концы туго завязанной оранжевой повязки, если бы она посмотрела на что-то кроме его волос. — Черт, — бормочет она и дотрагивается до ленты, чтобы проверить ее реальность. Она подумывает бросить Малфоя, ведь в конце битвы его все равно кто-нибудь найдет, но она знает, что если так поступит, все станет только хуже. Она стоит и еще секунду смотрит на его странно застывшую фигуру, а потом расколдовывает Драко. Он быстр. Гораздо быстрее, чем Гарри или Рон, или любой другой. Настолько быстр, что она оказывается на земле еще до осознания того, что это сделал он, а не кто-нибудь еще. Его появление в поле зрения занимает немного больше времени, но она все равно не успевает сдвинуться и помешать ему. Его колени тяжелые и костлявые, давят, врезаются в ее нежные бедра. Его рука на ее груди без сомнения чувствует дикое биение сердца, а палочка упирается ей в скулу. Он нависает над ней, насмешливо окидывая темным взглядом, и Гермиона замечает, что стальной оттенок серого его глаз холоден, и в то же время так горяч. — Что. Черт возьми. Ты. Делаешь?— шипит он. — Я думала, это кое-кто другой, — выплевывает в ответ; ему придется усвоить, что она не Паркинсон или одна из тех девиц, поэтому не позволит так с собой обращаться. Не нужно объяснять, что еще за «кое-кто другой», поскольку понимание освещает его лицо, а потом оно темнеет. Гермиона ерзает из-за болезненного ощущения от колен Малфоя, дергает плечом и вжимает собственную палочку ему в глотку — битва взглядов и несокрушимой ненависти. — Если ты не видишь широкую, яркую, оранжевую повязку на моей руке, Грейнджер, то ты не должна быть здесь. — Некоторые могли бы поспорить, что этому не место на твоей руке, — кричит она слишком громко для подобной ситуации, но ей надоело, что Малфой пытается указать ее место. — Так вот в чем дело? Оглушила меня специально, злишься из-за моего присутствия и никак не можешь справиться с отвратительной мыслью, построенной на предрассудках, которая возникла в твоей голове? — Ха! Малфой, умоляю. Ты даже не стоишь того, чтобы к тебе применяли палочку. А если и стоил бы, поверь, я бы использовала не Оглушающее заклинание. Я бы отправила тебя туда, куда ты отправил Дамблдора, потому что там тебе самое место, — шипит сквозь зубы, до упора толкая палочку к его горлу. Его лицо искажается еще больше, он наклоняется к ней вплотную, и Грейнджер знает — он скажет что-то ужасное. Он открывает рот, глаза горят в предвкушении очередного оскорбления, которое он так и не успевает произнести. — Вы не могли бы объяснить, почему валяетесь здесь посреди битвы с палочками, направленными друг на друга? Оранжевая повязка развевается, и смутно знакомое лицо смотрит на них со злостью и отвращением. Малфоя оттаскивают от нее, но он все еще удерживает Грейнджер за куртку и тащит за собой, пока не замечает этого, после чего отпускает, отшвыривая на землю. Он вырывается из захвата аврора, не успевает оглянуться, как все происходит. Слышится крик, и аврор падает замертво. Малфой загнанно озирается, и Гермиона слышит… но не Ступефай — Авада Кедавра обжигает его губы. Она смотрит на него с земли, почти не шевелится, только тяжело дышит в такт с его неспокойным дыханием. Он облизывает губы, опускает палочку, и смотрит на нее. Убийца. Он загнан, но дело не в шоке, охватывающем во время первого или даже второго убийства, он куда более привычен к подобному. Если Гарри и был прав, что Малфой еще не зашел так далеко, чтобы совершить преступление в Башне, то теперь все обстоит иначе. Затем он поворачивается и снова исчезает в дыму сражения, оставляя Гермиону с двумя телами и неспокойными мыслями. День: 238. Час: 8 Джинни одна из самых сильных девушек, которых она имела удовольствие знать, но в то же время она молода и слишком оптимистична, даже для Гермионы. У нее жесткая нахальная внешность, благодаря которой она всегда кажется лучше, чем есть. Гермиона наблюдает, как она срывается снова и снова, с трудом справляясь с ежедневным отсутствием новостей от Гарри и Рона. Она не получила ни одного письма, и это волнует ее куда больше, чем она позволяет увидеть другим. Она любит Гарри. Любит его, всегда любила. Но на войне не много места для любви, и Гермиона также начинает понимать это. Джинни переспала с Симусом в ночь, когда тот был полупьян, а она сама… В общем, Гермиона не уверена, что заставило Уизли так поступить. Возможно, это была своего рода месть за переживаемую боль, а может, ей просто стало интересно… Как бы там ни было, в два часа ночи она, помятая и растрепанная, вышла из его спальни. Она запирается в комнате и плачет там три дня. К тому времени, как Фред и Джордж узнают о произошедшем, Симус уже находится в другой части Британии. К счастью, эти новости так и не дошли до остальных членов семьи. Джинни стоит на пороге у Гермионы, в лунном свете ее волосы блестят оранжевым и темно-красным. Сейчас раннее утро пятого дня с момента возвращения Гермионы. Вечером ей нужно будет отправиться в Малфой мэнор, и одному Богу (или Грюму) известно зачем. Джинни обессиленно опускается на кровать и забирается под одеяло. Гермиона обычно поворачивается спиной к людям, с которыми делит постель, потому что у нее проблемы с тем, что ей дышат в лицо — она это ненавидит. Но младшая Уизли является исключением, поэтому она обнимает ее за костлявые плечи. Кожа Джинни холодная, словно она только что вернулась с улицы, и Гермионе едва ли удается почувствовать какие-нибудь признаки жизни в ее теле. Она гладит ее по спине, зная, что Джинни это нравится, и пододвигается ближе настолько, что они умещаются на одной подушке. — Ему не обязательно знать. После она начинает плакать, привлекая Гермиону в объятия. Гермиона пальцами перебирает длинные красные волосы. Позволяет Джинни плакать, и плакать, и плакать, уставившись на синюю стену, которая в ночи кажется черной. — Он узнает, — уверенно шепчет Джинни. — Он поймет. В конце концов. Все будет хорошо. Джинни качает головой. — Нет, это не так. — Все будет хорошо. И после этого она не произносит ни слова. День: 239. Час: 12 Молли и Артур выбиваются из сил, чтобы гости позабыли о проблемах и насладились Рождеством. Вначале не все получается, поскольку об отсутствии Гарри и Рона нелегко забыть, а Джинни утопает в депрессии и сожалениях. И все же праздник набирает обороты, когда Гермиона решает позабыть о происходящем и насладиться праздником. Она счастлива быть здесь со всеми. День: 245. Час: 19 Гермиона улыбается Ханне, Чжоу и Джастину, единственным, кто остался в доме отпраздновать Новый год. Ее щеки горят от выпитого вина; она надеется, что этот год принесет изменения. День: 256. Час: 10 Вокруг дым, снова дым и кровь. Кровь повсюду. На ее руках, одежде, и она чувствует, как та запеклась и наслоилась на ее лице. Ее тошнит на новые туфли. Она плюет и плюет, чтобы избавиться от длинных нитей слюны и отвратительного привкуса во рту, но ничего не получается. Она глубоко дышит, горло сухое и горит огнем, дыхание прерывается в груди. Ее ноги, онемевшие и непослушные, спотыкаются одна о другую, о землю, а потом о тело. Оно теплое, одновременно хрустит и хлюпает под давлением ее ноги. Он мертв, под маской — забрызганное кровью лицо, и она отползает от него. Она выплевывает рвоту, закрывая глаза и снова поднимаясь, видит безжизненные карие глаза, которые смотрят на нее. Это напоминает ей о дяде Генри и чучелах оленей с застывшими стеклянными глазами, которые висели на стенах его гаража и смущали своим пристальным взглядом. Ее пальцы сжимаются в траве и грязи, и она ползет. Ползет, пока не появляется достаточно силы, чтобы подняться на ноги и побежать. Бежать, бежать через дым и запах серы и темной магии. Грудь разрывается, дыхание душится мокротой и желчью, а сердце подобно мертвому грузу. — Господи, помоги. Я просто… домой. Нужно… господи. Она знает, что начинает впадать в истерику; слезы ослепили ее, и она бежит, не обращая ни на что внимания. Через серую завесу она видит движение, вначале неясное, но затем в дыму проступают очертания капюшона. Фигура падает на землю, она опускает палочку и продолжает бежать. Раны пересекают ее лицо, рубашка промокла от крови, что не истощаемыми струйками течет из пореза на виске, и Гермиона кружится и кружится в головокружительном видении. — Помогите! Она пытается кричать, потому что только при помощи своего зрения не может найти необходимую медицинскую помощь. — Помогите! Помощь нужна не ей, а неизвестному мужчине с оранжевым символом Феникса на рукаве. Мужчине, который умирает, выпуская кровавые пузыри, и не хочет, чтобы она отпускала его руку. — Помогите! Помогите, пожалуйста! Черт! Проклятье… Она тяжело дышит, оглядывается. — Черт. Черт. Черт. Мир вращается, смещается вправо, и затем весь оставшийся воздух со свистом и без сопротивления покидает ее легкие. На нее так быстро опускается тьма, что она даже не успевает вздохнуть. Паркинсон. Пэнси Паркинсон оказывается перед ней, как только Гермиона открывает глаза. Кажется, небытие длилось вечность, и если она напряжется, то сможет увидеть вспышки воспоминаний о том, что она видела на самом деле, а может, ей это лишь приснилось. Смысл в том, что она потеряла сознание, а сейчас Паркинсон нависает над ней и топит. Да, топит ее. Вокруг нее вода, она покрывает ее, не давая вдохнуть. Гермиона задыхается и захлебывается, и теряет всякий доступ к кислороду. Она хватается за руки Паркинсон, лежащие у нее на плечах, и впивается в них, или только пытается, но ее пальцы ослаблены, и она не может поцарапать их. Вместо этого она дергает и тянет, и вонзает пальцы в хрупкие запястья Паркинсон. Гермиона восстанавливает дыхание и кашляет. Кашляет долго и тяжело, обжигая горло. Теперь она одерживает победу, или что-то близкое, потому что может дышать немного больше. Паника все еще сильная и ужасная, но это ничего по сравнению с ужасом на лице, нависшем над ней. Гермиона отнимает руку, чтобы дотянуться до этого лица, но Паркинсон мешает ей. Она ударяет Грейнджер снова, и потом еще раз, а затем так сильно, что голова откидывается, врезаясь в край ванны. Ванна. Гермиона моргает, рассматривая дешевую желтую плитку. Вода, красная от крови, пробегает волной между ее лицом и керамикой. Ее крови. Чистые руки Пэнси Паркинсон в этой грязной воде. Она медленно дышит и приподнимает голову. Она тяжелая, и ей кажется, что каждая частичка ее утонула и утекла с этой волной. Вода плещется, и Гермиона шокировано смотрит на Паркинсон. — Все хорошо, Грейнджер, — шепчет она, и Гермиона понимает, что они обе плачут. В ее груди тяжесть, которая поднимается к горлу, трещит и разрывается при выдохе, и Гермиона всхлипывает. Жалкие, ломаные звуки отражаются от кафеля, и позволяют голове снова упасть на ванну. Глаза фокусируются на разводах от протечки на потолке, окоченелые пальцы сжимают грубую ткань джинсов. — О боже. Она вспоминает мужчину, и падает, не зная, было ли это реальностью, или же она полностью потеряла разум. — Все хорошо. Нет, неправда. — Где я? Где… — Ты в убежище на Пайн Грув. Тебя привезли сюда после… Наверное, ты участвовала в сражении. Здесь есть и другие, эта девушка… Тонкс. Тонкс скоро вернется. — Я не помню. Гермиона дышит, поднимает к лицу кажущиеся чужими руки и трясет головой. — Я не помню. — Грейнджер, ты была в шоке. Ты носилась… по всему дому, билась о стены, кричала… Слышится бормотание, отдаленная речь. — Мне пришлось вырубить тебя, пока ты не поранила себя еще больше. — Почему… Гермиона качает головой, потому что не может понять, как Паркинсон, чистокровная элита, могла переживать за нее. — Спасибо. Спасибо, потому что не важно как. Важно только то, что она это сделала. Она помогла и заслуживает благодарность. Гермиона пытается подняться, и Паркинсон вынуждена ей помочь. Кажется, что она потеряла почти весь контроль над телом. Она чувствует боль: в голове, спине, руках — повсюду. Повсюду. Она забывает про боль, как только ее взгляд падает через плечо Пэнси. Проходит меньше секунды прежде, чем она замечает Малфоя. Он стоит, небрежно прислонившись к косяку, его поза расслаблена, а лицо ничего не выражает. Хотя он презрительно усмехается, когда встречается с ней глазами, и посылает ей оценивающий взгляд, после чего снова смотрит на Паркинсон. — И чего ты волнуешься? То, что Грейнджер сошла с ума, не твоя проблема. Паркинсон поправляет волосы Гермионы, полностью игнорируя Драко. Он выпрямляется, теперь он напряжен и раздражен, смотрит, как они возятся, пытаясь вытащить Грейнджер из ванной. Гермиона смущена и краснеет как ненормальная из-за того, что ей вообще нужна помощь, что именно Малфой видит это. — Пэнси, жизнь тебя ничему не учит. — Отвали! — огрызается она. — Отвали? Его слова пронизаны яростью, из-за которой кожа Гермионы покрывается мурашками. Паркинсон останавливается и облизывает губы, поднимая взгляд на Малфоя. Тот медленно кивает, выглядя немного зловеще, резко разворачивается и уходит прочь. Гермионе почти интересно, что только что произошло; Паркинсон помогает ей встать на ноги. День: 274. Час: 22 Пришло письмо от Гарри; она хранит его свернутым в заднем кармане, носит повсюду. Когда принимает душ, оно кочует из грязного кармана в чистый. Иногда она ощущает его присутствие словно жар. Чаще ей приходится проверять, чтобы удостовериться, что оно на месте. Невилл терпеливо ждет, пока она засовывает руку в карман, чтобы почувствовать неровные края бумаги. Просто, чтобы убедиться. В соседней комнате Пэнси и Анджелина кричат друг на друга: ссора началась из-за пачки чипсов и переросла во что-то имеющее отношение к бывшему парню Анджелины. Невилл чувствует себя не в своей тарелке из-за присутствия Паркинсон и Малфоя, говорит, что за время пребывания их в укрытии они пересеклись лишь дважды. Гермиона же потеряла счет ночам, которые они провели под одной крышей, хотя не понимает причин. В любом случае, обычно они избегают друг друга. Помимо нескольких перепалок с Малфоем из-за завтрака и теории Дарвина и пары довольно вежливых слов, которыми они с Пэнси перекинулась, они не разговаривают. Это ведь Паркинсон и Малфой. Обычно Гермиона скитается по дому в попытке доказать, что не собирается прятаться из-за их присутствия, а те чаще всего сидят в своих комнатах (или комнате). Весьма редко удается повернуть за угол и наткнуться на них. Конечно, не тогда, когда она с друзьями. Ее бывшие одноклассники хуже всего. Особенно Симус и Дин. Малфой словно мишень для большинства парней с накопленной внутренней агрессией. Кажется, он совсем не против: уже состоялось достаточно дуэлей и драк, которые им с Пэнси приходилось останавливать. Из гостиной доносится грохот, и Невилл вскидывает голову, обмениваясь с Гермионой взглядом. Они моментально вскакивают на ноги и бегут в соседнюю комнату. — Ну же! Давай, тварь! Ударь меня! Я отправлю твою задницу в Азкабан так быстро, что у тебя голова закружится! Тебя там ждут! Совсем немного, и с тобой покончено! Подстилка Пожирателей! Ты… — Я убью тебя… — Что? Что? Это была угроза? Кажется, моя жизнь в опасности! Мне нужно связаться с Грюмом, и сообщить, что ты нестабильна и подвергаешь опасности… — Или можешь сразиться со мной. Мне казалось, что ты Гриффиндорка. Стерва! Ты тряпка! Трусиха! Испугалась, а? Пэнси кричит, бросаясь вперед и пытаясь вырваться из захвата вокруг талии. Но это бесполезно, поскольку Малфой не ослабляет хватки. Вместо этого он пятится назад, таща за собой ее сопротивляющееся тело. Он идет медленно, позволяя продолжать словесную перепалку, с усмешкой глядя на Анджелину. Он смотрит на нее, как трехлетний ребенок на лягушку, загнанную в угол, только без жалости. — Трусиха! Ты... — начинает Пэнси, и Джонсон кричит, и бросается вперед, но неизвестный мужчина хватает ее за руку. Малфой приседает на корточки и поднимает Пэнси, прислоняя напротив косяка. Она брыкается и кричит, толкает его локтями, но он лишь обхватывает ее другой рукой и старается быстрее скрыться в спальне. — Ну что, — при звуке захлопывающейся двери и яростного крика Пэнси Гермиона поворачивается к Невиллу, — Моя очередь, да? День: 291. Час: 17 Симус дотрагивается до ее бедра, и внутри появляется чувство, который ни один мужчина не должен вызывать у женщины. Она думает о Роне, последнем, кто когда-либо пытался это сделать, и о Джинни, которая все еще выглядит разбитой при упоминании о Финнигане. Воздух снаружи свежий и легкий, она сидит в одиночестве пока не всходит солнце, думая о друзьях и о сексе, и о том, как часто теперь эти понятия идут рядом. День: 304. Час: 18 Гермиона знает, что ей стоило послать поздравления с днем рождения еще три месяца назад, чтобы они достигли Рона в срок, но у нее есть хорошие отговорки, почему она не спланировала все заранее, как обычно. День: 306. Час: 7 Когда Гермиона входит в дом, она никак не ожидает застать Малфоя в гневе. Тем более направленном не на нее, а Пэнси. Измотанная в битве, уставшая Паркинсон только взвизгивает в несогласии и удивлении, когда Малфой хватает ее за руку и вталкивает в другую комнату. Гермиона в шоке застывает, но Драко не удостаивает ее взглядом, направляется в спальню и захлопывает за собой дверь. Гермиона не уверена, должна ли вмешаться и защитить Пэнси, которая помогла ей в ту ночь в ванной, как и еще несколько раз за последние дни, или стоит остаться здесь и подождать. Она выбирает последнее, потому что проблемы Малфоя и Паркинсон — не ее дело. Да, она все еще беспокоится, поэтому остается в коридоре на случай, если придется вмешаться. Драко только раз повышает голос, низкий и глубокий, в остальное время слышен лишь визг Пэнси. Гермиона знает Малфоя, и в своей голове может услышать и почувствовать бархатный поток жестоких слов. Когда он охвачен злобой, то говорит низким голосом. Это опасный звук — тот, который заставляет человека слушать, и Драко, скорее всего, знает об этом. Малфой распахивает дверь, ручка при ударе о стену оставляет следы на штукатурке. Он не пытается ее захлопнуть, его тело напряжено и вибрирует от переполняющей ярости, когда он проходит по коридору мимо Гермионы, скрываясь из ее поля зрения. Мгновением позже дверь захлопывается, и в тишине она слышит плач Паркинсон. Проходит несколько минут, прежде чем она заставляет себя заглянуть в комнату. Пэнси невредима, сидит на кровати со сцепленными на коленях руками. — Ты в порядке? — Уйди. Будь это Джинни, или даже Лаванда, она все равно бы вошла. Но это Паркинсон, и после небольшого сомнения Гермиона отправляется в ванную принять горячий душ. День: 324. Час: 1 Гермиона лежит и смотрит в потолок, хотя она больше подслушивает, чем думает. Стены тонкие, и она слышит, как Дин и Малфой кричат друг на друга в прихожей. Гермиона гадала, как много времени понадобится Малфою, чтобы сорваться, и вот момент настал. Малфой кричит о ночи в башне, о выборе, и Гермиона вспоминает, как три недели назад Лаванда то же самое говорила Гермионе. В то время она думала, что Браун пытается оправдать свое желание переспать с Малфоем, но, возможно, у нее просто другой взгляд на жизнь. Вините ли вы ребенка, поступающего по указанию отца, если этот ребенок уже достаточно взрослый, чтобы принимать собственные решения? Если человеку всю его жизнь показывали только одну правду, вы продолжаете винить его за предубежденное мнение, пусть ему никогда не объясняли, как смотреть на вещи с другого ракурса? Вы будете обвинять парня, несмотря на все, что он видел, пусть даже не испытал этого на собственной шкуре? Даже если сейчас он предположительно делает все возможное, чтобы исправить свою ошибку? Наверное, все равно вините. Потому что из-за его поступков умер человек, не так ли? И, возможно, по этой причине Дин посылает кулак в аристократическую челюсть Малфоя. И может быть, по этой же причине Гермиона остается в постели вместо того, чтобы как-то с этим разобраться. День: 360. Час: 11 Она буквально спотыкается о Малфоя; солнце слепит глаза, а усталость делает ноги непослушными. Он загорелый, покрытый потом и кровью, и Гермиона понимает, что он лежит здесь уже очень долго. Кровь стекает из уголка его рта вниз по лицу и обагряет белизну волос. Розовые зубы исполосованы красным. Он смотрит на нее, но она не уверена, что видит. Рядом мужчина, черный капюшон на голове перекошен, лежит в нескольких сантиметрах от Малфоя. Мертвый. Тело Драко сотрясается от длительных отголосков Круцио, кажется, заклятие парализовало его на неизвестный срок. — Малфой? Малфой, ты меня слышишь? Следи за моим пальцем. Его брови опускаются вниз, и он хрипит, словно пытаясь что-то сказать, но только больше крови вытекает из его рта. Она поворачивает Драко набок, кровь, такая же красная, как и ее, стекает на грязную землю, формируя овал. Его рубашка обжигает ладони. Она поднимает руку и пытается вытереть пот с лица, чувствуя трение обожженной кожи о ткань. Но это никак не сравнится с Малфоем. Он ярко красный от ожогов и промокший до нитки. Она переворачивает его обратно, и теперь он дышит через рот, живот опускается и поднимается от коротких судорожных вздохов. — Так, хорошо. Хорошо, Малфой. Сейчас я просто… Я не знаю… Она трясет головой, потому что знает только основные исцеляющие заклятия, но ничего, что реально ему поможет. У нее в кармане есть обезболивающее зелье, и она достает его. — Хорошо… Я волью… Его рот закрывается, и она пытается открыть его снова. — Я просто волью зелье… Малфой, это тебе поможет. Оно снимет боль, хорошо? Обещаю. Я просто… Он отказывается подчиняться, и ей приходится силой разжимать его челюсти. Яркая зеленая жидкость заполняет рот прежде, чем он снова успевает его закрыть. Гермиона ждет, но он не глотает. Он делает медленные и осторожные вдохи через нос, зеленая жидкость плещется во рту. — Малфой! Она снова вытирает пот со лба, который теперь обжигает ей глаза, и оглядывается вокруг. — Просто проглоти! Если это не поможет, ты можешь меня убить, хорошо? Хорошо? Я разрешаю тебе! Моргает; теперь он смотрит ей в глаза полностью сосредоточенным взглядом. Ей кажется, что он все равно убьет ее. Все еще не глотает. — Просто… Она замолкает. — Ты можешь глотать? Твое горло тоже парализовано? Тогда… господи. Она обхватывает рукой его голову и поднимает на несколько сантиметров, ее пальцы массируют его гортань. Она трясется от усталости и неведения, но это не важно, ведь это обычное обезболивающее. Оно не спасет его жизнь. И она уже знает, насколько Малфой сейчас зол, как сильно высмеивает ее в своих мыслях, и это заставляет ее краснеть еще сильнее. — Хорошо. Хорошо, — шепчет она и опускает его на землю, ее рука трясется, когда она дотрагивается до его щеки, поворачивая голову. Магия зелья попадает в его кровь, и когда она поворачивает его голову в другую сторону, его глаза выглядят по-другому. Он смотрит на нее, словно она немного сумасшедшая, вот только она не может понять. Может быть, она видела такой взгляд сотни раз, но не на его лице, в этом все отличие. — Хорошо. Хорошо. Хорошо, — повторяет она и снова оглядывается. Орден накладывает анти-аппарирующие чары вокруг места сражения, что обычно доставляет много проблем пытающимся сбежать Пожирателям. У всех авроров и членов Ордена на случай крайней необходимости есть порт-ключи. Гермиона достает свой из кармана — зажигалка, завернутая в шарф, — и вкладывает в руку Малфоя. Крепко оборачивает его пальцы вокруг ключа и аккуратно вытаскивает шарф. С опозданием вспоминает, что у него должен быть свой, и она могла использовать его, но уже слишком поздно. Теперь его глаза широко открытые, возможно, даже удивленные; она прижимает шарф со своим именем к его груди и отстраняется прежде, чем он исчезает. Тем, кто поможет ему, возможно, стоит знать, что у нее не осталось порт-ключа. Она зачарованно смотрит на его кровь на земле, на месте, где он лежал, рассматривает свои багровые пальцы. Секундой позже одергивает себя, сжимает палочку и двигается дальше. День: 365. Час: 2 Паркинсон сидит на верхней ступеньке крыльца, на той самой, через которую ей ранее помог переступить Ли Джордан, потому что та расшатана из-за старой древесины. Гермиона не уверена, ждет ли она Малфоя или не ждет ничего. Дверь скрипит, когда она открывает ее, и Паркинсон реагирует так, словно ждала ее все это время — замирает. — Вокруг столько изменений. Гермиона имеет в виду войну, или тьму, или тишину ночи, но Паркинсон поднимает руку и дотрагивается до своих коротко стриженых волос. — Ты заметила? Теперь она видит и думает, возможно, Паркинсон не тот человек, c кем можно поговорить помимо нее самой. — Да. Мило. Она не отвечает, и поначалу Гермиона ощущает неловкость, а затем просто теряется в мыслях о том, чего они достигли за один год. День: 397. Час: 5 Рон не пишет ей три недели, и еще две она ничего не получает. Письмо в руках заставляет ее ощущать себя совершенно потерянной, ведь прошло больше четырех недель с тех пор, как ей на глаза попадалось хоть одно знакомое лицо. В некоторых местах оно аккуратное, в других — настолько грязное, что она не может различить слов, но она все равно читает, изучает его, а после кладет в карман с тем, что от Гарри. День: 400. Час: 23 — Я должен был предвидеть, что ты появишься рядом со своим высоко задранным носом, Грейнджер. Как тебе воздух с высоты созданного тобой пьедестала? — Прости, что? Гермиона не уверена, как ее голова в холодильнике оказалась для Малфоя эквивалентом высоко задранного носа. — Твои друзья превозносят тебя? Гермиона Грейнджер, маленькая милая магглорожденная спасла большого плохого сына Пожирателя смерти. Школьного хулигана. Подлого хорька. Какая же она заботливая и великодушная. Она дважды моргает, глядя на странную пюреобразную субстанцию в баночке, и отклоняется назад, чтобы посмотреть на него поверх дверцы холодильника. — Я ничего об этом не рассказывала… — Тебе и не нужно было. То, как ты разгуливала весь день словно с метлой в заднице и ровно вытянутой спиной, все сказало за тебя. Думаешь, у тебя теперь надо мной преимущество, а? Думаешь, теперь ты лучший человек… Гермиона морщит нос от странной невнятности его голоса и злобы на лице. — Малфой, ты пьян? — Черт, Грейнджер. Должно быть, в твоих глазах я абсолютное зло. Алкогольное опьянение. Это нарушает одно из основных правил твоего Бога? Ты глубоко оскорблена моей неустойчивостью и налитыми кровью глазами? Ты испытываешь ко мне отвращение, Грейнджер? Он пахнет сексом и алкоголем. Он поглощает все ее чувства в тот же момент, как приближается достаточно близко, чтобы ощутить его запах. Драко помятый, волосы взъерошены, свежий засос красуется на шее. Хотя глаза безрадостны и под серой дымкой виднеется фиолетовый подтек. — Меня не волнует, что ты делаешь, пока это не вредит мне или моим друзьям, Малфой. Более того, я ничего не сказала и не вела себя так, чтобы это можно было расценить как самодовольство... или… или желание подчеркнуть тот факт, что я отдала тебе порт ключ больше чертового месяца назад. Это не такое уж и большое событие. И если это стало настолько значимым, чтобы ты про него вспомнил, значит только доказывает какой ты человек и то, что ты злишься из-за этого вместо того, чтобы просто поблагодарить меня. Кажется, из всего сказанного он понял только одно. — Поблагодарить тебя? О да, Грейнджер. Это я должен сделать, не так ли? То, что будет свойственным приверженцу света, верно? Поблагодарить тебя за то, что ты повредила мне ребра после того, как упала на меня? Поблагодарить, что практически утопила? Поблагодарить тебя, что ты отправила меня в чертов пустой дом, где я пролежал в одиночестве четыре часа! Ты потрясающе находчива в стрессовых ситуациях. Уверен, ты и так в курсе из-за своей привычки разбрасывать случайные Ступефаи в проходящие мимо тени. Она сильно краснеет, смущенная правдой; они оба об этом знают. — Значит, мне просто стоило бросить тебя там жариться на солнце. Ну, уж прости, Малфой. Она захлопывает дверцу холодильника так сильно, как только может, хотя этого не достаточно, потому что слышен только мягкий хлопок. Она смотрит на Драко, тот коварно ухмыляется, что в темноте кухни выглядит достаточно ужасающе, поэтому пугает ее. Палочка Гермионы лежит на столе рядом со сгоревшими рогаликами в пяти шагах позади быстро приближающегося Малфоя. — Тебе стоило. Да, Грейнджер. Тебе стоило бросить меня там. Того, кто впустил Пожирателей смерти, ведь так? Плохого, плохого Слизеринца, который… Из-за тона его голоса волосы шевелятся на руках. — Ты сумасшедший? Ты… — Абсолютно. Я чертов сумасшедший. Сумасшедший. Теперь он начинает серьезно ее пугать. — Почему я заслуживаю быть брошенным? — Что? Он кидается вперед и хватает ее за руки, напоминая о том, каким быстрым может быть. Отбрасывает к стене, вжимаясь в Гермиону всем своим весом. Кончики пальцев ее ног касаются линолеума, но остальное тело висит в воздухе. Даже ее дыхание, пока она смотрит на его лицо, затаилось в ожидании последствий. Его глаза дикие, огромные, настороженные. Взгляд режет, отслеживая мельчайшие изменения на ее лице; его дыхание неприятно. Пальцы сжимаются, позже у нее появятся синяки, но пока об этом не стоит думать. — Почему я заслуживаю быть брошенным? — Малфой. Опусти. Меня. — Ответь на вопрос, грязнокровка… Она поднимает колено, но достает только до его бедра, и это скорее злит его, чем причиняет боль. Он оттаскивает ее от стены, затем снова швыряет в стену, затем от стены, и снова в стену, и снова, и снова. Боль пронзает ее спину и затылок, она готова закричать. Но вместо этого бьет его, и впивается ногтями, и щиплет, и еще сильнее бьет. Он отрывает руки от ее плеч, хватает за запястья, бедрами прижимает к стене, когда она, сражаясь, начинает сползать на пол. Она рычит, вырывается из его захвата и колотит Малфоя по голове, лицу. Он заторможен из-за спиртного и ударов, которые Грейнджер без разбора наносит со всех сторон. Но все-таки он силен, поэтому требуется не так много времени, чтобы он снова скрутил ее. — Не называй меня так! Никогда больше не произноси это слово! — Ответь на вопрос! Ответь на вопрос! Он кричит, его слова такие быстрые, что формируются в поток звуков, который она не может различить. — Ты… — Почему меня бросили, а? Почему меня бросили?! Он толкает ее. — Потому что ты — это ты! Потому что ты… потому что ты расист! Потому что ты тот, кто может сражаться на нашей стороне, но все равно называть меня этим чертовым словом! Потому что ты швыряешь меня в стену! Потому что ты — Драко Малфой. Потому что. Ты. Сволочь. Потому что ты не заслуживаешь, чтобы тебя спасли! — Тогда почему ты это сделала?! — раздраженно кричит он, словно от ответа на этот вопрос зависит его жизнь. Гермиона не знает ответа, и он оскаливает зубы и трясет ее. Она прекращает любое сопротивление, смотрит на его пьяное лицо, наполненное яростью и непониманием. Шепчет: — Потому что я Гермиона Грейнджер. Потому что она та девочка, которая верит в человечество, даже если человечество не верит в нее. Потому что она самый глупый умнейший человек в мире. Потому что всегда должен быть тот, кто слишком сильно верит в то, во что вообще не стоило верить. — Драко! Его имя звучит тихим вздохом, наполненным шоком и неодобрением. Он выглядит так, словно ее ответ вызывает отвращение, и вся тяжесть его тела отступает назад. Его пальцы сжимаются, заставляя ее лицо напрячься от боли, и затем он бросает ее. Босые ноги Грейнджер ударяются о пол, и она видит Пэнси, встревающую между ними. Паркинсон пытается их разнять, оттащить Драко, но чем больше она за него цепляется, тем сильнее он отталкивает ее от себя. — Что ты делаешь? Что ты делаешь? — шепчет она, запинаясь. Он безотрывно пялится на Грейнджер, несмотря на непрестанные попытки Пэнси развести их, и начинает медленно отступать к двери поддаваясь ее стараниям. Он не прерывает зрительный контакт, который так захватывает Гермиону, как ничто и никогда прежде. Ее сердце бешено колотится, а тело болит, но она не может отвести взгляд от ярко серых глаз Малфоя, которые говорят ей, насколько он пьян, насколько безумен. Он поднимает палец, длинный и бледный, тычет им в ее направлении и говорит: — Никогда больше так не делай. Никогда, слышишь, больше так не делай. Затем поворачивается, задевая Пэнси плечом, и отправляется в свою спальню. День: 410. Час: 19 У Гарри неаккуратный почерк, который становится почти не читаем, когда он спешит. Глядя на грязные каракули перед глазами можно сказать, что он слишком занят, чтобы даже постараться. Что заставляет ее еще больше ценить то, что он написал. Хотя это же Гарри, он может быть занят войной с Волдемортом и кучей Пожирателей или же напряженной игрой в шахматы с Роном. В любом случае, она рада письму. Он ничего не говорит о своем местонахождении, или деталях своих поисков, но сообщает о прогрессе — и в этом таится надежда. Он скучает по ней — так здорово, когда по тебе скучают. С Роном тоже все в порядке. Они хорошо осведомлены о происходящем в штаб-квартирах, и совсем не понимают, почему Артур и Молли позволили Джинни участвовать в настоящих сражениях. Рон каким-то образом поранил палец, и становится все ближе к тому, чтобы вернуться домой. Она перечитывает это письмо снова и снова, больше тридцати раз, прежде чем позволяет ему присоединиться к остальным в кармане. Она бы точно перечитала его еще раз тридцать, если бы Лаванда не вошла в комнату, пользуясь статусом временной соседки. Последнее, что нужно Гермионе, — чтобы Джинни узнала об очередном письме, которое пришло не для нее. — Прекрасно, что я плохо его знаю. Страсть умирает тем быстрее, чем больше ты узнаешь человека. Доказано. Факт. Лаванда улыбается незнакомой Гермионе девочке, и ей кажется, что та слишком юна, чтобы слушать про сексуальную жизнь Лаванды или сражаться на войне. Лаванда спит со странно выглядящим мужчиной с густой бородой и ярко-зелеными глазами, который как минимум лет на десять старше нее, но которого она, несомненно, находит привлекательным. Гермиона давно подметила подобный образец поведения; в Хогвартсе у людей была сексуальная жизнь, но ей не помнится, чтобы все было настолько явным и очевидным. Иногда ей кажется, что она единственная, у кого нет секса с незнакомцем или другом — потому что обычно это незнакомец или друг, словно на войне есть место сексу, но нет места отношениям. Они объясняют это тем, что секс ничего не значит, ведь сейчас отчаянные времена, но Гермиона думает, что отношения все еще важны. Сражения, смерть и страх — не причины становиться шлюхами и спать со всеми, кто попадается на пути. В этом она уверена, хотя смутно припоминает времена, когда сама думала точно так же, как ее сверстники. Лаванда с девочкой продолжают хихикать и обсуждать позиции и техники, а Гермиона лежит в кровати и наблюдает за тенями, которые образуют облака в свете луны. Она думает о том, насколько одинокой она чувствует себя на протяжении нескольких месяцев, не имея возможности действительно побыть одной. Она думает о Гарри и Роне, и какими счастливыми или несчастными они могут быть сейчас. Она думает о родителях и друзьях и капюшонах, двигающихся в темных башнях на уровне мрачных облаков и белого дыма. Иногда она думает о своей крови. Она закрывает глаза и чувствует, как она течет и пульсирует, бьется под кожей, скользит по венам. Иногда это чувство сжимает ее горло, и ей хочется плакать. Порой она очень сильно старается сосредоточиться на том, насколько она важна, она успокаивается и начинает верить в себя. А временами, как сейчас, она вообще не уверенна в том, что чувствовать. Она перебирает пальцами край огромной папиной майки, которую с девяти лет надевает вместо пижамы, и мысленно, пока не засыпает, напевает старую песню. День: 412. Час: 4 Она все представляла совсем иначе. Война. В Хогвартсе были проблемы; требовалось время для поиска решения и способа все исправить. Всегда присутствовали страх и опасность, но все было по-другому. Тогда она думала, что это очень опасно — ее жизнь и дружба с Гарри. Сейчас она понимает, что у нее не было опыта, достаточного для измерения той опасности. Война грязная. Она кровавая, и тяжелая, и неправильная; она такая, как о ней думают, и даже хуже. «Но она грязная», — мысленно повторяет Гермиона, потому что не слышала, чтобы кто-то говорил это раньше. Ощущается постоянная нехватка времени; если оно находится, его используют совершенно бестолково. А затем тянутся долгие-предолгие периоды, в которые вообще ничего не происходит, но люди выпускают пар и пытаются забыть о том, чего и зачем они ждут. Им все еще нужно больше времени, больше людей, больше исследований, потому что, как она уже усвоила, войну нельзя выиграть лишь при помощи героев и чистого сердца.