The Fallout

День: 1571; Час: 14 Гермиона стоит посреди вестибюля Министерства в водовороте людей. Крики, приветствия, смех; люди спешат уйти с работы пораньше. Начинаются празднования, мальчишка бесплатно раздает последний выпуск «Пророка», в котором заголовок жирным шрифтом провозглашает завершение войны. Министр улыбается с первой полосы, машет аплодирующим людям. Но также Гермиона видит, как двое мужчин хмуро смотрят на стену. Она видит, как женщина тянется к палочке, и напрягается, но после замечает, что она просто показывает ту подруге. Она смотрит на репортера, бегущего к группе авроров, и ждет цветных лучей. Она слышит крик и должна остановиться, чтобы не потянуться за собственной палочкой. Она видит плачущую девочку и ждет, как промелькнет оранжевая повязка, когда кто-нибудь ринется ее спасать, но подбегает лишь ее мама. — Не похоже, что все кончено, да? Она смотрит на Дина, на повязку, закрывающую левый глаз, и качает головой. — Да. — Но это так. О победе не объявили бы, будь это неправдой. Ты же знаешь паранойю Люпина. Если бы он думал, что есть хоть какая-то возможность, он бы никогда не сказал. На этот раз мы их одолели. Мы выиграли. — Похоже, он пытается убедить себя больше, чем ее. — Ты уже осознала победу? Мы победили. Победили. Победили? Потому что все кончено. Потому что они все еще живы. — Нет. Дин сует руку в карман. Левый, чтобы в случае чего удалось правую протянуть за палочкой. И только в самом крайнем случае, потому что он принимал участие в миссии по спасению фальшивого Рона и тоже получил послевоенное отстранение. Когда Симус умер за нее, когда Симус и Джастин погибли на миссии, которая оказалась напрасной. Когда они помогли ввести Пожирателя смерти в Орден и всех их раскрыть. Но они все-таки победили. Правильно? Победили. Победили. На слух слово кажется чужим. Это делает ее победительницей? «Это конец», — пытается она еще раз. — «Все кончено». Она притягивает книги и брошюры ближе к груди: «Жизнь после войны», выглядывает из-за «Почему мы не должны бояться обращаться за помощью». Также в стопке находится список похоронных услуг и контактная информация адаптологов в Святого Мунго. Тепло объятий Макгонагалл покидает Гермиону, и она снова говорит себе: «Все кончено». — Нужно время. — Как и всегда. День: 1571; Час: 16 Она возвращается в белый дом, один из немногих уцелевших. Люпин сказал ей отправляться через камин в Нору, и, когда Гермиона промолчала, дал портключ и изучил пристальным взглядом, но она так и не подняла на него глаза. Он дал ей еще один портключ в Министерство, для того момента, когда она решит, что готова. Ей просто нужно немного времени, чтобы попытаться разобраться в мыслях. Чтобы попытаться избавиться от шока, от которого кружится голова. По настоянию Молли завтра она переместится в Нору на запоздалое празднование дня рождения. Через два дня покинет ее и отправится к себе домой. Люпин сказал, что в это время они перевезут ее родителей, и она даже не знает, что делать с собой, думая о том, как наконец увидится с ними, обнимет, сможет дотронуться до них и доказать себе, что они действительно рядом. Как только сможет отвести от них взгляд, пойдет в библиотеку и возьмет как можно больше книг о разуме, военнопленных и способах исцеления. Ей все равно, сколько времени это займет — она спасет Рона, чего не смогла сделать раньше. Ей все равно, должна ли она для этого заниматься исследованиями и бороться за его спасение каждый день в течение следующих двадцати лет. Она не собирается терять своих лучших друзей. Они прямо перед ней, и никто не может забрать их у нее снова. Ей нечего паковать. У нее осталось несколько вещей в доме Гарри, но, если бы она умерла, все бы заняло не более двух коробок. На ней все еще надета больничная пижама, поскольку ее собственные шорты и рубашка Гарри слишком испачканы и испорчены, чтобы снова надеть их. Она хранит оранжевую полоску, оторванную от старой майки отца, пусть и запихнутую в отверстие для палочек в кобуре. Книга со встречи лежит на кухонном столе, открытая на первой главе, но она слишком занята, рассматривая за окном разноцветные листья и старую мусорную яму. Дом кажется как-то страшнее без других обитателей или давления войны. Все остальные отправились домой к своим кроватям и семьям, а она единственная осталась ждать. Она могла бы отправиться в Нору или вернуться в мир магглов, но не в состоянии сейчас с этим справиться. Как и со всем остальным. В голове крутится список имен, и она думает, что сегодня вечером сорвется. — Грейнджер? Она делает вдох, словно просыпаясь ото сна. Вырывается из мыслей, оглядывается через плечо и заходит в гостиную. — Да? Она чувствует себя немного глупо, потому что не уверена, показался ли ей его голос или нет, поскольку в ответ она слышит лишь тишину. Однако она видит, как он проходит в гостиную из коридора, находит ее взглядом, прежде чем опускает его к полу. — Привет, — шепчет она и вздрагивает. — Привет. — Что ты здесь делаешь? — Это глупый вопрос, ведь она была у Мэнора и видела, как его дом сгорел дотла, и ему тоже некуда идти. Она задумывается, каково это. Если бы он мог хоть на мгновение осознать, что на самом деле погибло в пламени. Она также задумывается, рассматривал ли он Мэнор как памятник своего прошлого со всеми его темными и светлыми напоминаниями, или держал его ближе к себе, как последнее из того, что принадлежало ему. Может быть, это было что-то вроде ее чемодана с воспоминаниями, которые теперь превратились в обрывки мыслей, которые исчезнут, и больше ничего не будет напоминать о них. Нечто ценное, что другие люди могут не понять, но ты понимаешь и не заботишься о том, что другие думают об этом. Она сожалеет, что он потерял дом. Она сожалеет, что они потеряли много чего. Больше, чем она хотела бы думать, но все равно чувствует сожаление, потому что иногда пустые пространства способны создать гиганта, который сидит на твоей груди, когда ты раскрываешь ладони, чтобы увидеть, что тебе удалось сохранить. — Мне нужно кое о чем позаботиться. — О. — Видел брошюры у двери. Ты уходишь? — спрашивает он, расстегивая плащ и проходя, чтобы положить его на стол. — Нет. До завтра я здесь. Он кивает, и она бросает притворяться, будто читает, почесывая лоб. — Вода кипит, Грейнджер. — Что? Ох. — Она встает, двигаясь к плите. — Ты счастлив? — Счастлив? — На мгновение он выглядит загнанным, сквозь блеск слез, стоящих в ее глазах, пока она не моргает, проясняя зрение. — Мне кажется, что я должна быть счастлива, но это не так. Она оглядывается на него и видит, что он смотрит на пол, сжав челюсти и языком упираясь в щеку. — Почему ты не счастлива? — Не знаю. Я пытаюсь. — Она практиковала улыбки в зеркале за час до его прибытия, словно воспоминание о движениях на лице могло ослабить эмоции в груди. — Я просто не знаю, что чувствовать. Как не знаю, куда идти дальше. — Никто не знает. — Но тот факт, что все остальные чувствуют то же самое, не меняет того, что я чувствую сейчас. Он кивает и смотрит на нее, берет из ее руки чайник и ставит на холодную горелку. — Может, тебе следует перестать пытаться что-то чувствовать и просто чувствовать то, что чувствуешь. — Согласна. Согласна, но ты же меня знаешь. — Знаю. — Он протягивает руку, чтобы выключить плиту. — Жизнь быстра. Все мимолетно. Все, что у нас есть в жизни, — это моменты, Грейнджер. Тебе нужно научиться, когда держаться, а когда отпускать. — Ты знаешь когда? Он пожимает плечами, запуская палец под подол ее рубашки, чтобы коснуться кожи на бедре. — Я не знаю. Я делаю то, что считаю лучшим для своей жизни, и надеюсь, что это сработает. — А если нет? — Происходит катастрофа. А потом жизнь начинается сначала… просто иначе. Она протягивает руку, скользя пальцами по его предплечью. Сегодня вечером все кажется странным, но теперь она винит в этом их жизни. В том, через что пришлось пройти, в том, что они не понимают, что это конец, когда они все еще чувствуют себя разбитыми и настроенными на войну. — У тебя есть планы на сегодняшний вечер? — спрашивает он, шагая вперед, протягивает другую руку и касается ее нижней губы. — Нет, — шепчет она. — Хорошо. — Он поднимает руку, обхватывая ее затылок, целует, и она бранит себя за порхающих в животе бабочек. «Я влюблена в тебя, Драко Малфой. Этого достаточно для катастрофы?» Она хотела бы спросить об этом, но сейчас не время, и она не знает, когда оно снова наступит. Он целует ее, как будто пытается украсть весь воздух, прижимается к ней и тянет назад. Она хватает его за шею, исследует рот, трется о его язык своим. Она ласкает все его тело: под рубашкой, над головой, внизу спины. Он обхватывает ее бедра и притягивает к себе, прижимаясь к животу. Он немного отстраняется, предоставляя достаточно места, чтобы стянуть через голову ее рубашку. И снова целует прежде, чем стащить рубашку с рук, поскольку слишком нетерпелив в желании коснуться ее обнаженного тела. Она освобождает одну руку, быстро перемещая ее, чтобы погладить его плечо, и сильно трясет рукой, чтобы снять с себя остальную часть. Руки Драко смещаются с ее живота к груди, язык скользит по ее нижней губе, погружается в рот. Она опускает руки и засовывает под его рубашку, подушечками пальцев ощущая грубые волосы под пупком, и его живот напрягается, когда он дергается вперед. Она спускается ниже к поясу и дрожащими руками вытаскивает ремень из пряжки. Она отводит голову и опускает на его плечо, он губами находит ее ухо, целует в шею, всасывая кожу. Она расстегивает на его брюках пуговицу, затем застежку-молнию и, мельком замечая его напряженную челюсть и красные губы, стягивает брюки и трусы к коленям. Он подтягивает Гермиону вверх, притягивает к себе, плотно прижавшись к ее животу, и ерзает, спуская одежду до лодыжек, чтобы выйти из нее. — Драко. — Что? — Кажется, он не дышит, как и она. Гермиона качает головой, хватаясь за его шею. — Мне просто захотелось произнести твое имя. Его губы растягиваются в усмешке, смех зарождается и на ее губах, прежде чем он целует ее, удерживая в ловушке между собой и столом. Она слишком сильно вжимается в стол и, скорее всего, останется синяк, но сейчас ее это совсем не волнует. Она дергает его рубашку вверх, дергает сильнее, когда он не отнимает от нее рук, чтобы помочь ей раздеть его. Он бормочет что-то о чрезмерном количестве одежды и сам стягивает ее через голову, швыряет куда-то влево, прежде чем снова заключить Гермиону в объятия. Он проникает языком в ее рот, и ей требуется секунда, чтобы смекнуть и последовать за ним, удовлетворяя зов желания. Он прижимает руки к ее телу, скользит по спине, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Проводит руками выше, обхватывает плечи и переходит с губ на шею. Она тяжело дышит в его волосы, убирает руки с его груди и живота, чтобы самостоятельно снять белье, и он склоняет голову, целуя по-отдельности каждую ее грудь. — Я хочу… — Чего? — шепчет он, глубоко и потерянно где-то в районе ее шеи, нежно лаская языком маленький шрам от ожога. Она чувствует себя бессильной, но целиком отдавшейся чувствам. — Тебя. Он стонет и прикусывает ее шею, поднимая голову, чтобы заглянуть в глаза. Она не думает, что когда-нибудь привыкнет к тому, как он выглядит, когда заведен. Что-то в этом зрелище делает ее готовой к большему, не говоря уже обо всем, на что он способен. В такие моменты она всегда теряется из-за его красоты. Она привстает на носочки, целует его дважды, трижды. Он возвращается из мыслей, в которых пропадал до этого момента, и берет от нее все, в чем нуждается. Он короткими ногтями проводит по спине Гермионы вниз, прижимая к себе, и она крепко обхватывает ногами его талию. Возбужденным членом он прижимается к ее влажному входу, но пижама не дает продвинуться дальше. Он оставляет обжигающие поцелуи на лице, щетина раздражают ее кожу. Она протягивает руку и проводит ладонью против роста волос, которые отросли во время пребывания в больнице, касается губ. — Можешь потом меня побрить. — Если тебе повезет, — выдыхает она, и он сжимает ее зад, снова целуя. Она крепче обнимает ногами его бедра, когда он начинает идти, обнимая ее для поддержки. Она скользит руками по его плечам, шее, зарывается ими в волосы. Он стонет, когда она сгибает пальцы, зажимая волосы в кулаки, и целует крепче. Она кричит ему в рот, когда он больно ударяет ее плечом о дверной проем. — Черт. Прости, — он поспешно извиняется, теперь глядя вперед, и она пользуется возможностью, чтобы заново исследовать чувствительные места его шеи. — Вспышки молнии. — Что? — Дребезжат… хотя, дребезжат не совсем правильное сло… — Заткнись, Грейнджер. — Он стонет, когда она в отместку кусает его шею, и Гермиона улыбается, довольно хмыкая. Он заносит ее в ближайшую спальню и отстраняется, садясь на край кровати. Он протягивает руки и подзывает пальцем к себе, когда она подходит и встает у него между ног. Он медленно стягивает с нее пижамные штаны, а затем имеет наглость остановиться, когда они оказываются настолько низко, что ему становится понятно — на Гермионе нет нижнего белья. Драко поднимает голову и хитро улыбается, заставляя сердце биться в нездоровом ритме, наклоняется вперед, прижимаясь губами к ее животу. Он хватает ее за бедра, оставляя неподвижной, когда она начинает извиваться, целует и щелкает языком по коже. Задевает зубами пояс штанов, посасывает кожу по краю, опуская руки вниз, обхватывая талию. Она проводит пальцами по его волосам, смотрит на него сверху вниз и чувствует странную нежность. Момент кажется более личным, чем можно себе представить, хотя она не знает почему. Он тянет пижамные штаны вниз, оставляя поцелуи на бедрах, опуская до самого низа, позволяя ей сбросить их с лодыжек. Он скользит руками по ее ногам, прижимая палец ко входу, и она задыхается, покачиваясь вперед. Она смотрит на него сверху вниз, на темноту в его глазах, когда он засасывает палец в рот. — Боже, — шепчет она, выпуская волосы Драко, чтобы обхватить лицо и поцеловать. Он хватает ее за бедра сзади, подтягивает вперед, позволяя оседлать его колени, и отрывается от ее губ, чтобы поцеловать грудь. Она хочет сказать, что ей достаточно и этой прелюдии, но его умелые руки и горячие губы слишком хороши, чтобы сопротивляться. Она прижимается к нему, задаваясь вопросом, как бы побыстрее перейти к делу, но кажется, для него это уже достаточный знак. Он падает спиной на кровать, тащит Гермиону за собой, и она целует его. Она проводит рукой по его телу, но он переворачивает их еще до того, как она находит то, что хочет. — Сегодня ты нетерпелива? — Да, — признается она. — К черту терпение. Драко хрипло смеется — это один из лучших звуков, которые она когда-либо слышала. Он кивает подбородком в сторону изголовья, и она опирается на локти, чтобы заползти обратно под него. Она целует его в плечо, наблюдая, как его спина выгибается от этого действия, а задница поднимается над изгибом спины. Он останавливает ее, кладя руку на ребра и наклоняясь, чтобы поцеловать. Она любит целоваться с ним, быть с ним — даже когда злится на него, она это любит. Неважно, что происходит, или как все заканчивается, она знает, что никогда не пожалеет, что начала все это. Он заставил ее почувствовать то, о чем она и не знала, что была способна ни физически, ни эмоционально, и она никогда бы не согласилась, даже на секунду, отказаться от этого. Он — ее оплот, ее битва, ее союзник. Он — тот момент, за который она держится, даже после того, как отпускает его. Каждая дерзкая, задумчивая, раздражающая, злая, саркастичная частичка его. Он снова переворачивает их, рукой слепо шарит по изголовью кровати, хватается и подтягивается. Драко прислоняется к нему, притягивая Гермиону к себе для поцелуя, подсовывает руку ей под локоть, чтобы на мгновение приподнять с колен, пока другой направляет член внутрь нее. Она закрывает глаза, стонет вместе с ним, когда он хватает ее за бедро, и она полностью опускается на него. Резкий выдох, коснувшийся лица, заставляет ее открыть глаза и отпустить дыхание, которое задерживала. Он теряет контроль, отпускает ее бедра и скользит раскрытыми ладонями вверх. Они переплетают пальцы, Гермиона чувствует силу в его руках, когда поднимается, а затем снова опускается на него. Она начинает медленно, потому что в этот момент чувствует слишком много из того, что не может озвучить, но все равно каким-то образом хочет дать ему знать. Он склоняет голову, когда она опускается, и Гермиона прислоняется своим лбом к его, уставившись в темно-серые глаза, пока они не становятся единственным, что она видит. Они обмениваются дыханием, и когда она сжимает его руки, он выпрямляет спину, вскидывая бедра, чтобы встретить ее движение. — Я люблю тебя, таким… — И вот тогда он поднимает голову, сцеловывая слова с ее губ. День: 1572; Час: 11 Солнце слепит ее через закрытые веки, но она не хочет их открывать, боясь, что ей действительно придется убраться с кровати. Драко не давал ей спать всю ночь, проходило всего несколько часов сна, пока один снова не будил другого. Ее тело настолько истощено, что кажется, будто прошло всего десять минут с того момента, когда она в последний раз его будила; он в невыносимо медленном темпе делал все, что ей нравится. Он подарил ей долгий, неспешный, глубокий поцелуй, который украл все, оставив лишь его самого, а затем поздравил с днем рождения и засмеялся, глядя в ее широко распахнутые глаза и улыбку. Наконец она открывает глаза и хмурится, глядя на пустую половину кровати. Вмятина от его тела все еще виднеется на матрасе и подушке. Она ощущает его аромат, утыкаясь лицом в то место, где он спал. Где-то за дверью раздается громкий удар, череда проклятий, а затем еще несколько ударов. Гермиона подскакивает, срывается с кровати и оборачивает вокруг себя простыню. Она берет бесполезную палочку с прикроватной тумбочки и проверяет обе стороны коридора, а после бежит к кухне. Раскрасневшийся Драко хмурым взглядом смотрит на один из шкафов, в одной руке он держит кастрюлю, а в другой — палочку. — Драко? Она пытается выровнять дыхание и ритм сердца и опускает палочку. — Там крыса. Она смотрит на него, кусая губы, но не может сдержать смех от его голоса. — Разве ты не жил в подземельях? — У нас никогда не было крыс. — Он насмехается над ней, медленно опуская сокрушительное оружие против крыс. Возвращает кастрюлю обратно на кухонный стол, поднимая руку к лицу, на котором не осталось царапин, и потирает щеку. — Пусть так. Мы... — Я не потерплю крыс в своем доме, Грейнджер. Я терплю твои тирады по поводу домашних эльфов, но крысы — это уже слишком. Гермиона смотрит на шкаф, а затем замечает его блуждающий взгляд. Она фыркает и подтягивает простыню. — Своем доме? — Да. Люпин решил... подарить мне эту потрясающую дыру за то, что превратили мой дом в кучу обломков. К счастью, у меня есть еще один дом. К сожалению, в нем живет моя мать. Никак не могу выбрать между крысами и гиперопекой. Она откладывает эту информацию на потом, чувствуя себя странно, словно только что обнаружила крохи сокровища, которое гордо сохранит вдали от посторонних глаз. Сохранит там, где и все остальное, что он ей доверяет, а также то, о чем он не знает, что говорит, например, как его голос смягчается на слове «мать». Гермиона смеется, пожимая плечами, и его взгляд цепляется за ее обнаженные руки. — Неплохо. Хотя, тебе придется его отремонтировать. Цвет. Единственное цветное, что осталось в доме, — это разорванная обивка и акварели, по-прежнему висящие в гостиной. Придется все очистить от грязи и пыли, а также отмыть пол, запачканный кровью. Залатать дыры, заменить вещи и, возможно, проветривать в течение недели, чтобы прогнать спертый воздух. — Я был бы счастлив увидеть, как он сгниет. — Он осторожно обходит лужу чая на полу и колеблется, удерживая палочку над столом, прежде чем кладет ее. Она смотрит, как в его глазах появляется хищный огонек, делает осторожный шаг и опирается на него, когда он хватает ее за руки. — Все не так плохо. — Ты все так видишь. — Думаю, он может стать красивым. Он фыркает, наклоняясь, чтобы коснуться губами изгиба ее плеча. — Придется много поработать, Грейнджер. — И что? Починить крышу, возможно, постелить новое ковровое покрытие, добавить немного мебели. Тебе обязательно нужно здесь покрасить. Меня всегда беспокоили белые стены. — С тех самых пор как она впервые появилась в этом доме с Люпином. Когда она прошла по коридору и увидела Драко, покинувшего тюремную камеру и очутившегося в ее мире, на ее стороне. — Потребуются годы, чтобы… — Я помогу. Его губы замирают, она ощущает жар его дыхания. Пальцы сильнее сжимают ее руки, но ей кажется, он этого не замечает. Бум, бум, бум, бум, бум. — Никакого желтого. — Ба-дамб, ба-дамб. Она улыбается, скользя пальцами в волосы на его затылке. — А какой, зеленый? — Конечно. — Красный. — Тогда мне нужно найти эльфов, чтобы получилось завершить рождественский образ. — Она дергает его за волосы из-за сарказма, и он в ответ кусает за ухо. — Мне нравится Рождество. Красный и зеленый. Это делает меня счастливой. Может быть, я выкрашу твою комнату в розовый... — Она замолкает, когда он поднимает голову и смотрит на нее. — Нет? Никакого розового? — Думаю, остановлюсь на синем. — Она краснеет, и он, ухмыляясь, целует ее в щеку, а после снова смотрит на нее. — Я отправляюсь в Нору. — Она говорит это, смотря ему на руки, а не в глаза. — Прямо сейчас? — Скоро. Молли хочет устроить... запоздалое празднование дня ​​рождения. — Она переступает с ноги на ногу и думает, что неловкость момента, похоже, исходит от нее волнами, проходит сквозь его руки и прямо в сознание. — О. — Мне нужно отправиться при помощи портключа в Министерство, а затем камином... Если бы ты был там раньше, я бы попросила тебя аппари… — Я перенесу тебя. — Ты уже был там? — Нет, я собираюсь выбросить нас посреди океана, кинуть тебя там и аппарировать обратно сюда, пока сам не утонул. Она поджимает губы, и он протягивает руку, чтобы перехватить зажатую в кулаке простынь. Он дергает ткань, и Гермиона крепче сжимает пальцы. Он приподнимает брови и встречается с ней глазами, дергает еще сильнее. — Мы уже выяснили, что я сделаю, если ты меня убьешь. — Верно. Сланцы. — Простыня падает, и Драко взглядом скользит по ее телу, когда она сжимает кулаки. Он смотрит через ее плечо на обеденный стол. — Ты останешься? — Здесь? — Когда перенесешь меня в Нору... Ты останешься? Он возвращает к ней взгляд, и напряжение, которое она в нем видит, заставляет ее нервничать. Она поднимает руку, пальцем проводит по его носу, и он сжимает ее бедра. Пожимает плечами, притягивая ее к себе. — Да. Да, останусь. День: 1572; Час: 12 — Думаю, я буду писать Финниганам по письму каждый год. Просто чтобы рассказать, что делаю со своей жизнью. Думаешь, им это понравится? Она смотрит, как он проталкивает коробку крекеров между бедром и подлокотником. — Если они ответят несколькими проклятьями в заколдованном пергаменте, то нет. Откуда мне знать, Грейнджер? Она хмурится, плюхаясь рядом с ним на уродливый диван, поправляет замотанное на голове полотенце. — Просто я подумала, что это может принести им… некое утешение. Если будут знать, что часть его живет. Живет через кого-то другого. — А что случится, когда ты ничего не сделаешь за год? Когда будешь слишком занята для спасения мира? Что тогда им скажешь? — Я... — Тебя ждет неудача, Грейнджер. Потому что независимо от того, что делаешь, или насколько отличной сделаешь свою жизнь, ты никогда не почувствуешь, что это достаточно, чтобы восполнить его жизнь. Любую из их жизней. — Это не... — Да, это так. Ты никогда не почувствуешь, что прожила ее достойно, Грейнджер. Твои друзья по-прежнему мертвы, и ты должна это принять. Речь идет не о жизни, которая могла бы у них быть, речь о твоей жизни. Мы достаточно облажались. Министерство не без причины разослало семьям письма о том, как вести себя с нами. Никаких громких звуков, никаких незаметных приближений, никаких быстрых движений. Мы в полной заднице. У нас мозги набекрень, и все об этом знают. Чем больше мы... — Я пытаюсь быть счастливой, — шепчет она, и снова чувствует тяжесть в груди. Он смотрит на нее так долго, что она ощущает неловкость. — В некоторые дни ты будешь злиться, а в другие у тебя случится один из срывов. Ты услышишь и увидишь хрень, которой нет, будешь швырять проклятия в деревья и все равно продолжать бояться. Теперь ты будешь бояться еще больше. Это не пройдет. После такого мы никогда не сможем стать нормальными, и завтра утром, когда ты проснешься, тебя не будет ожидать блистательная жизнь. Но это не значит, что ты тратишь ее впустую. Это не значит, что их жертвы значат меньше. — Я знаю. — Ее голос надламывается, и она прочищает горло. Драко откидывается на диване, прижимаясь своим плечом к ее. — Я знаю. Ничто... Я должна сделать это для себя. Я… признаю, что этого никогда не будет достаточно, чтобы компенсировать их потерю. Но я никогда не перестану пытаться сделать свою жизнь достаточно хорошей для себя. Вот о чем я говорю. И это будет для них тоже. Это все, что я могу им дать. Существуют разные виды потерь. Некоторые из них ты принимаешь как столкновение, которое выбивает тебя из колеи, но через какое-то время ты встаешь, делаешь шаг, другой, третий. Ты оставляешь все позади, что-то в тебе меняется; ты оглядываешься назад с грустью, которая гонит вперед, но мягко и нежно достигает тебя по мере продвижения. Тьма, с которой ты не можешь справиться, но которую всегда ищешь в безумии позади себя, когда время облегчает горе, превращая в некую тоску, наполненную ностальгией и сожалением. Иногда случаются потери, которые ты не можешь принять и двигаться дальше. Когда потеря — это какое-то подавляющее собрание букв, описывающих, что было вырвано и украдено у тебя. Иногда это то, с чем ты живешь, словно с ножом в груди, который не можешь вытащить, не умерев. Ты ходишь, дышишь, живешь и носишь ее с собой; боль в груди, дыра, заполненная острыми, твердыми предметами, и пустота, обернутая вокруг сердца. Но ты живешь. И если очень постараешься, обретешь немного покоя, и помимо боли можешь носить в душе и что-то хорошее. Она поднимает голову. — Как насчет тебя? — А что насчет меня? — Будущее. Сча... — Сегодня я буду страдать от Уизли. А мог бы купить телевизор. Завтра увижу мать. В какой-то момент приступлю к ремонту этого дома. Возможно, даже приглашу Поттера помочь, если у нас найдется достаточно алкоголя. Учитывая события последнего времени, увижу тебя обнаженной, перепачканной несколькими красками, и трахну в каждой из комнат. Как-то утром могу проснуться от удушья сланцами. Однажды могу впасть в военный психоз и убить тебя, пока ты сажаешь марихуану на заднем дворе, снов... — Сколько раз мне нужно повторить, что это была не… — Я мог бы купить одежду. В какой-то момент... — Я спрашивала про настоящее будущее. После нескольких следующих недель. — Есть некоторое подобие планов, но я знаю об этом то же, что и ты, Грейнджер. Ничего. — И ты не против? — Это чертовски великолепно. Она прикусывает щеку, пожимая плечами, стаскивает полотенце с волос. — Думаю, мы разберемся. — В конце концов. — Его рука с крекером замирает на полпути ко рту, и она поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом, понимая, что смотрела на него довольно пристально. Он прищуривается и засовывает печенье в рот, медленно жуя. Она мило улыбается, и он прищуривается еще больше. — Знаешь, что сделало бы меня счастливой прямо сейчас? — Тебе придется заслужить его. — Она бросает на Драко взгляд, который он ясно читает. — Господи, не это. Ты уже пытаешься убить меня? Грейнджер, каким бы неотразимым я ни был, последние двадцать четыре часа… — Неотразимым? В любом случае, у меня не было никаких намерений в этом направлении. Я просто подумала... — М-м-м. Вижу, твоя безымянная «болезнь давления» снова в игре. — Потому, что ты меня злишь. — Разве это ново? — Дай мне крекеры, Малфой. — Я уже говорил, ты должна их заслужить. Ты должна работать ради счастья... Она набрасывается на него в попытке их отобрать. Час: 1 Она слышит его шаги за спиной, а затем чувствует... туфли у ноги. Она не может вспомнить его ни в какой другой обуви, кроме ботинок. Стеклянная дверь отодвигается в сторону, и Драко занимает освободившееся в проходе место, протягивая ноги на улицу рядом с ее ногами. Она смотрит на его лицо, он смотрит на деревья. Она почти не может поверить. Война окончена, а он все еще здесь. Она продолжает слышать эхо его голоса, напряженного и задыхающегося, умоляющего о чем-то большем, чем мог дать им момент. Он произнес признание на прощанье, но это лишь больше ее раззадорило. Как второе сердце, которое сформировалось более года назад, позади ее собственного, пульсирующее этими эмоциями в крови с каждым неистовым ударом. Она пыталась бороться с этим, игнорировать, чувствовала, что он сам пытается вырвать из нее признание. Иногда ей кажется, что они проиграли, а иногда она уверена, что они выиграли. Она не знает названия того, кем они являются, или как это произошло, или куда они отправятся теперь. Она понятия не имеет, но думает, что это нормально, ведь у нее есть он. Каким-то образом, эта чудовищная война так много украла у нее, но взамен отдала ей это. То единственное, чего она никак не ждала. Она смотрит на него — серые глаза сияют — и дико улыбается. Безумной улыбкой, довольной улыбкой, которая его бесит и которая ему не нравится. Но она думает, что, может быть, ему все-таки она нравится, потому что хоть он качает головой и отворачивается, она видит, как уголок его рта дергается и начинает ползти вверх. Она смотрит на свои ботинки, на колени, затем на деревья. На цветные облака, раскачивающиеся на небе, дрожащие от холодного ветра, который обещает наступление зимы. Она бы солгала, если бы сказала, что ей все еще не страшно. Она бы солгала, если бы сказала, что вообще знает, что с собой делать. «Мы все напуганы, Грейнджер.» — Куда теперь? Он молча ждет, ведь знает, что она не имеет в виду буквальный пункт назначения. Она не говорит о Норе, праздничном ужине, сумасшедшем обеденном столе, переполненном рыжеволосыми головами. Она говорит о списке потерь, своих погибших друзьях, потребности осветить палочкой каждый темный угол. Она говорит о том, чтобы двигаться дальше, и исцелиться, и научиться жить без войны. Она говорит о нем, о себе, и камне в своей коре. Она говорит о выживших, и родителях, и всем мире. Она говорит о будущем. О большом, стремительном, открытом периоде времени, и ранах, и возможностях. Она говорит о том, чтобы не тратить все впустую, о жизни, о выборе, о свободе. Она говорит о том, что происходит после катастрофы. Он пожимает плечами, хмыкает и, оттолкнувшись от порога, встает на ноги. Ветер цепляется за его волосы, приподнимая танцующие пряди. За его плечами виднеется светло-розовое и оранжевое небо, застрявшее в моменте, который может оказаться как восходом, так и закатом, но все равно оно прекрасно и совершенно. Драко хватает ее за бедра, и его глаза вновь похожи на камни под проточной водой в ручье на заднем дворе. На секунду она — ребенок: промокшая в своем воскресном платье, кружится, кружится, кружится, пока мир движется, и она смеется, улыбаясь солнцу. — Куда только пожелаем. Она берет его за плечи, и он тянет ее, поднимая на ноги, кряхтит, как будто для этого требуется много усилий. Гермиона смотрит на него, он ухмыляется, его тело расслаблено; Драко прижимает ее к себе и согревает холодные губы поцелуем. Большим пальцем он потирает ее скулу, — как и всегда, ту, что со шрамом, — и улыбается, когда она улыбается ему. Когда жизнь начинается вновь? После катастрофы, когда ты просыпаешься, когда понимаешь, что все еще жив. Встряхиваешь ли ты свои кости, запоминаешь ли пульс собственной крови? Ты когда-нибудь терял ощущение, что ты все еще посреди войны, словно тебе никогда из нее не выбраться? Может быть, ты прячешься от этого чувства. Может быть, ты скрываешь его под кожей, потому что так легче, чем смотреть на него, потому что столкновение с ним подобно признанию того, что ты потерял, чтобы оказаться здесь. Может быть, ты отбрасываешь его, потому что боишься, что оно может убить тебя или возродить — ты не знаешь. Ты не можешь знать. Возможно, жизнь начинается, когда после битвы рассеивается дым, когда рассвет освещает лица бойцов с ее стороны. Может быть, когда Драко просыпается на больничной койке вместо того, чтобы вообще не проснуться. Когда Рон наконец поймет, что она действительно здесь, когда Гарри обнаружит, что ему больше не нужно быть героем, потому что он закончил то, ради чего был рожден. Когда Джордж перевернет знак «Открыто» в их с братом магазине, когда Дин нарисует лицо того, кого любит, кто еще жив, когда Лаванда взберется на свою гору в Азии. Жизнь подобна кругу. Это война. Она нарастает, достигает кульминации, после катастрофы ослабевает, а затем нарастает вновь. Каждую ночь кто-то ложится спать с мыслью о конце света, но однажды утром они просыпаются. Они встряхивают свои кости, они понимают, что выжили. Они начинают снова — это человеческая борьба за мирное существование, это отчаянное стремление к счастью. Гермиона думает, что жизнь начинается сейчас. Драко пальцами сминает ее рубашку на спине; они стоят, как последний во всем мире оплот надежды. Она знает, что мир может оказаться местом, которое никогда не обретет истинного мирного существования — но она это сможет, они смогут. Война окончена, они победили. Жизнь простирается перед ними, ожидая, что они проживут ее достойно. Впереди — некое неуловимое счастье, которое их поглотит. Их ждут в Норе; Гермиона ощущает холодный нос Драко у щеки, его теплое дыхание на шее, и знает — это и есть начало. ____________________________ Несколько слов на прощание... Ульяна (Agripina): Знаете, я как наша Гермиона — никак не могу поверить, что это конец. В голове миллион мыслей по этому поводу, и еще больше чувств, которые пока не удается как-то перевести в слова. Поэтому я решила в прощальном слове к этому переводу обойтись «спасибами», а с остальным разберемся позже :D В первую очередь огромное спасибо девочкам, с которыми мы работали над этой историей. Катя, без тебя я могла бы и не решиться на такой перевод! Спасибо, что уже в который раз поддерживаешь меня не только в подобном начинании, но и в реальной жизни. Марина, спасибо тебе, что откликнулась на призыв в группе в ВК и вошла сначала в нашу команду, а потом и в мой реал! Это было невероятное путешествие в потрясающей компании, которое я бы с удовольствием повторила, чесслово. Конечно же, спасибо всем нашим читателям. Тем, которые ждали нас все то время, пока мы молча переводили и вычитывали новые главы, которые писали огромные невероятные отзывы, небольшие комментарии, оставляли благодарности или тихо подписывались на обновления. Спасибо! P.S. Хотя, кого я обманываю, это никакой не конец. В моей «папке ожидания» еще уйма историй, которым не терпится оказаться переведенными на русский. Катя (olicityforaliving): The Fallout — первый мой серьезный опыт в переводе фанфиков. До этого было все незначительное, а потому и понять, и оценить масштабы предстоящего в полной мере я не могла. Только сейчас, оглядываясь назад, я впервые осознала, сколько времени и сил было вложено в работу, сколько бессонных ночей потрачено, сколько перелопачено словарей и сколько прожито вместе с персонажами. Эта история ценна для меня своей реалистичностью. Тут ничего не приукрашено, все эмоции, которые испытывают персонажи, мне понятны, а вся неприглядность войны показана в мельчайших подробностях. И, может быть, поэтому при прочтении появляется крепкая связь с персонажами, когда ты начинаешь переживать за них, как если бы вы были знакомы. Немножко грустно заканчивать, но я точно знаю, что обязательно будет что-то еще новое. Хочу сказать большое спасибо всем нашим читателям, чье присутствие, чьи комментарии, всегда аккуратные дерганья по поводу продолжения стали для нас той двигающей силой, которая помогала справляться со всеми неожиданностями реальной жизни и переводить дальше. Если бы не вы, этого всего бы не было! Вы самые лучшие, самые искренние, самые верные. Мы очень надеемся, что оправдали ваши ожидания! И, конечно, огромное спасибо я хочу сказать девочкам с которыми мы плечом к плечу работали над этим произведением! Ульяна и Марина, вы самые лучшие! Я очень рада, что у нас получилась такая замечательная команда, и что мы смогли-таки довести эту историю до ее логического завершения! Марина (dancingmind): Хочется поблагодарить неравнодушных читателей за интерес и за отклики, за своевременные восторги и конструктивную критику, и вообще за то, что делитесь своими эмоциями. Ваши отзывы заставляют совершенствоваться, ведь любому всегда приятно узнать мнение о своей работе. Не буду скрывать, что процесс перевода лично мне давался нелегко, но все равно здорово, что выпала возможность поработать в отличной команде со старожилами фэндома, да еще над таким глобальным произведением! Отдельное спасибо девочкам-сопереводчицам, я многому у вас научилась. А кроме этого, познакомилась с интересными людьми и в целом, как это ни странно прозвучит, отлично провела время! Творите, друзья, пропагандируйте драмиону ❤ (и здоровый образ жизни), и до встречи на страницах новых переводов!