The Fallout

День: 1570; Час: 7 Дважды она пытается выбраться и найти его комнату, и каждый раз ее без труда ловят патрулирующие охранники и суетливые Целители. Они заставляют ее ждать до утра, и она почти не спит. Она без перерыва думает о том моменте в беседке. Его голос снова и снова звучит в голове. Его признание, боль. Она также знает, что он будет злиться, но скорее всего простит. Она смотрит на его карту и видит свое имя, потом имя Люпина, написанное в графе посетителей. Либо он не настолько зол, чтобы не подпускать к себе, либо слишком зол и хочет отомстить как можно быстрее. Она спускается вниз по коридору к девятой по счету двери, делает глубокий вдох и толкает ее. Сразу же встречается с его взглядом над больничным завтраком. Ба-дамб, ба-дамб — сердце бьется в такт с мерцающим огоньком, указывающим на ритм его сердца. Она не может осмотреть его полностью, пижама закрывает все, кроме рук и головы. На голове повязка, и Гермиона вспоминает, что он сделал то же самое со своей лентой Феникса, когда она нашла его. В комнате пахнет зельями, на его шее темный синяк прямо под ее засосом рядом с ухом. Несколько царапин на подбородке, словно от падения, из-под воротника виднеется квадратная повязка. Его руки в синяках и ссадинах, но пальцы без проблем сжимаются в кулаки. Его глаза открыты. Они смотрят на нее, ясные и живые. Внутри она чувствует тяжесть от многих вещей, но кроме всего там есть еще и чувство гордости. Совсем немножко. Потому что она спасла его, и что бы он ни думал об этом в данный момент, его равномерное дыхание, наполняющее комнату, того стоит. Она скрещивает пальцы за спиной, упираясь пятками в пол. Она хочет подойти ближе, но с каждым шагом ее сердечный ритм учащается, еще один шаг — и сердце разобьется о ребра. Несколько минут она просто разглядывает его, и он, похоже, тоже, поскольку не отводит глаз. Он не думал, что ему представится еще один шанс. Она поняла это в ту секунду, как с бешено бьющимся сердцем приземлилась на траву. Он не думал, что эта их встреча будет возможна, и она знает, что первым делом он будет злиться, потому что так легче, и он знает, как с этим справляться. Они оба знают. — Только выберусь из постели, сразу тебя прибью, — шепчет он хрипящим голосом. — Если мою палочку не починят, у тебя, возможно, будет шанс. Она бы больше тревожилась из-за его гнева, если бы не пустая бутылочка зелья на подносе рядом с ним. Если он их все-таки принимает, он спокойнее. Она рада, что сейчас так. Пока может, она радуется недостатку времени, поскольку знает, что если бы Драко ругался с ней, а не был напичкан лекарствами, эмоций в комнате хватило бы для взрыва. — Тебе следует бежать, пока меня не упекли за это в Азкабан. — Я всегда могу убежать от тебя позже. — Ты бежишь так, словно переходишь болото, — он вдыхает, из груди слышится какой-то хрип. — Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты вытворила. — Что бы ты ни планировал, я не стану жалеть об этом. Я рада, что вытащила тебя. И сделала бы это снова. — Знаешь, когда один человек злится на другого, виноватый должен соглашаться с обвинителем, а не выводить еще больше. — Ну, я всегда жила по другим правилам. Он фыркает или смеется, ей не понятно. — Ты знаешь, что невыносима? — Да. Он снова внимательно на нее смотрит, его голос начинает срываться. — Ты не должна делать этого со мной. Мне стоит проклясть тебя за твое безрассудство. Грейнджер, понятия не имею, когда тебе в голову пришла идея включить меня в список своих личных миссий или погеройствовать, но я не Поттер или Уизли. Я не буду лежать и благодарить тебя за то, что обвела меня вокруг пальца. Ее глаза расширяются, она наклоняется и прижимает руку к животу. — Малфой, я не обманывала тебя. Как мне кажется, ты был слишком занят, делая это самостоятельно, чтобы заметить. Понятия не имею, когда ты решил покончить жизнь самоубийством, но я не собиралась смотреть на твои попытки убить себя, так что смирись. — Грейнджер, я — не ты. Я не рискую жизнью из-за всяких глупостей. Внизу в тоннелях было устройство, которое Люпину нужно было активировать… — И рискнуть жизнью из-за этого не глупо? Это… — Это война! Каждый день мы все рискуем своими жизнями. Если бы я давным-давно не смирился с этим, меня бы там даже не было. — У тебя не было шанса! Твоя нога… — Не тебе было это решать! — И тем не менее! Я не жалею, потому что ты здесь, а не в морге! Хочешь меня за это ненавидеть? Пожалуйста! Он свирепо на нее смотрит, резко сжимая челюсти, она отвечает на его взгляд и фыркает. Она не отступит, хоть и знает, что, наверное, должна. Он не в том положении, чтобы ругаться с ней, и — вот чудеса! — она удивлена тем, что никто еще не пришел, чтобы узнать, в чем проблема. Грубо и неразумно ругаться с ним сейчас, когда он ранен, на обезболивающих и должен спать. Просто есть в нем нечто, что заставляет ее доходить до ручки и терять контроль. — Прости, — она решает быть выше этого и, когда он опускает голову, будто не расслышав, объясняет: — За то, что ворвалась сюда и накричала на тебя. Я подожду, пока тебе станет лучше. Потому что она не настолько выше всего этого, чтобы позволить ему думать, словно ей жаль, что вытянула его с миссии. Об этом она никогда не будет жалеть, каким бы злым или раненым он ни был. Для нее было невозможным оставить его там… как и для него было бы невозможным, если бы она осталась. — Ты так добра, — огрызается он и барабанит пальцами по бедру. — Ты не слушал о причинах… — она бросает яростный взгляд, когда понимает, что постукиванием пальцев он отсчитывал секунды, когда она снова заговорит. На четвертом ударе он качает головой и злобно на нее смотрит. — То, что ты просил, было невозможно. — Все было просто. Пойти в лес, найти портал и убраться. Только ты… — В смысле, бросить тебя, — встревает она и напряженно смотрит на пальцы на ногах, ее лицо раскрасневшееся. — В твоем состоянии. Там. В комнате повисает тишина. И, может быть, она себе это представляет, но ей кажется, что мерцание ритма его сердца становится быстрее. Ну, или смущение отключает мозг и кажется, что секунды замедляются, а все вокруг наоборот ускоряется. Она снова и снова проигрывает воспоминание в голове, в ее желудке образуется комок нервов. Похоже, что ее кровь течет слишком быстро, потому что она чувствует, как нарастающий жар разливается по коже, из-за чего ее начинает покалывать. Она откашливается и поднимает глаза, встречаясь с его взглядом. Она уже открылась, дальше некуда. Она больше не может притворяться. У нее нет на это сил. Он изучает ее, а она абсолютно уверена, что у нее все написано на лбу, тем не менее, его лицо ничего не выражает. Его губы едва двигаются, но выглядит так, будто он готовится к тому, чтобы что-то сказать, но еще не решил, стоит ли. Она не отводит от него глаз, и он передумывает, закрывает рот, сжимая губы в тонкую линию. Из горла слышится раздраженный звук, и он сердито смотрит на нее. — Ты самая упрямая, надоедливая, заносчивая… — Я заносчивая? — она показывает на себя пальцем и поднимает бровь. — Если хочешь поговорить об упрям… — И давай не забывать… — Да-да, Малфой. Я тоже тебя ненавижу, — на его лице проносятся несколько эмоций, слишком стремительно, чтобы она успела их распознать. — Тебе нужно отдыхать, — быстро говорит она. — Уверена, что не хочешь снова разразиться одной из своих тирад и помешать мне предаться исцеляющему сну? — Иногда ему нравится давить на ее вину, но она его не осуждает, потому что сама иногда такое с ним делает. — Тебе стоит вернуться в свою палату, Грейнджер. Выглядишь ужасно. Их свирепые взгляды скрещиваются, но прерываются тем, что в его глазах начинает все расплываться, а веки опускаются. — Смотри, какой идеальный. — Рад, что заметила. Она качает головой и вытирает ладони о брюки. — В общем, я рада, что с тобой все хорошо. — Надеюсь, что ты так же собой гордишься, когда я…— он морщит лоб и закрывает глаза, прижимая пальцы к голове. — Драко? — она делает шаг вперед, не в состоянии скрыть тревогу в голосе. — Я в порядке. Если бы в этот момент он не раскачивался из стороны в сторону, его слова прозвучали бы раздражительно, а не просто хрипло. Он подпрыгивает, когда она осторожно отнимает его руку от лица. Он хмурится, его глаза едва открыты, когда он смотрит на нее, и слабо пытается вырваться. — Спи. Он пытается сопротивляться, но его дыхание выравнивается, и секундой позже он подбородком падает на грудь. Какое-то время она на него смотрит, успокаиваясь от его собственного спокойствия, отражающегося в его уверенных и размеренных ударах сердца. Она отодвигает надкроватный столик, но не укладывает Драко в лежачее положение, боясь потревожить ранения. Она присаживается на край кровати и проводит пальцами по его разбитым костяшкам. Ее пугает то, как сильно он ей небезразличен. Она никогда не забудет боль в груди, которую испытала при взгляде на него, стоя в дверях беседки, или чувство, словно все внутри горит — эмоция полностью противоположная той, которую она привыкла получать от него. Ее сердце этому противилось, тело дрожало, и единственная мысль была о том, что она не согласна принять тот факт, что больше его не увидит. Ей кажется, что самый сложный момент в жизни был тогда, когда она отвернулась и убежала от него. Но она не собиралась так легко его отпускать. И, возможно, уже пересекла ту черту, когда вообще могла его отпустить. Она не сбежит от Драко Малфоя. Она будет всегда таскать его с собой. Иногда на спине как камень, иногда в руках как хрусталь, но он до самого конца неразрывно связан с ее внутренними процессами, которые качают, пульсируют и разгоняют жизнь по венам, пока от нее больше ничего не остается. Она прикусывает губу и сутулится, будто это сделает ее более осторожной, и, подбивая подушки за его спиной, опускает на них. Он продолжает спать, даже не производя ни единого звука недовольства, которые она обычно слышит, когда двигает во сне его голову или одну из конечностей. Она задумчиво наблюдает за тем, как крепко он спит, в ее мыслях возникает воспоминание. Это немного походит на надувательство, но она решает, что это нормально и наклоняется вперед. Касаясь дыханием его уха, она шепчет слова, которые хотела бы сказать вслух. Огонек, который отбивает стук его сердца, сразу ускоряется, озаряя светом их лица, и она глупо улыбается. День: 1570; Час: 12 — Дорогая, ты уверена, что в порядке? — Молли принесла домашний суп, но его вкус не такой, как прежде. — В порядке. — Видел, как ты выскочила из того дома, — Джордж жует лакрицу, на лице сомнение по поводу того, что произнести дальше. — Оглядываясь назад, могу сказать, это было довольно эффектно. Ты исчезла еще до того, как мы туда добрались. — Я… увидела несколько людей, которым нужно было помочь. Так что отправилась их искать. — Мы не… мы поняли. — Мы скучали по тебе, — она пытается удержать его взгляд, но он его отводит, смотрит куда-то над ее головой, потом на дверь — он в ловушке. Тогда он переводит взгляд снова на нее и произносит: — Знаешь, у меня есть девушка, — в глазах искра, и она выдыхает. С ним все будет хорошо, она знает. В конце концов, все раны затянутся. Должны. — Бедняжка, — она делает колкое замечание и видит, как по его лицу пробегает тень планирования Великой Мести Уизли. День: 1570; Час: 15 Чаще Рон смотрит не на нее, а сквозь нее. Он медленно качает головой и опускает глаза. — Рон, эй. Он чешет шрам на лице, его голос низкий, хриплый и скрипучий. — Гермиона, комната изменилась. Она чувствует, как глаза расширяются, и переводит их на Целителя, который машет рукой в воздухе. «Смиритесь, следуйте», — сказал он. Она спросила, как это поможет, целитель ответил, что это только до момента, когда Рон привыкнет к их присутствию. Маленькие изменения, медленные, будто подкрадываешься к дикому зверю. Будто пускаешь мыльные пузыри и ловишь их голыми руками. — Знаю, но все в порядке. Рон смотрит на нее глазами цвета синего пламени, слова вырываются так резко и быстро, что она даже не уверена в том, что это английский. Он поворачивается к ней спиной и идет к стене. — Они до тебя добрались? — Что… Нет. — Откуда мне знать? — Потому что я тебя люблю, — это звучит слишком глухо, но ей нужно протолкнуть слова через сжимающееся горло. Он сгибает пальцы, упираясь ладонью в стену, и опускает плечи. — Скажи, что нашла это. Ей не хватает воздуха. Она не может двигаться. — Ещ… еще нет. Идеальное спокойствие — и взрыв. Он ударяет стену, бьет кулаком и подлетает к прикроватному столику. Хватает и отбрасывает его, но Рон слишком слаб, а стол слишком тяжел, поэтому приземляется в шаге от него. — У тебя были книги! Я сказал тебе, где их найти! Тебя должно было туда привести кольцо! — он хватается за волосы, в глазах искры, когда он поднимает их на нее. — Почему ты не пришла? Почему не нашла меня? Кровь стучит внутри, что-то большое и острое разрастается в груди. — Я рядом. Он смеется, холодно и надрывно, и смех превращается во всхлипывание. Он наклоняется, пытаясь руками схватить вещи с пола, ему не удается, и он бросает в ее сторону воздух. Бросает так сильно, что на шее проявляются жилы, а тело вздрагивает от движения руки. — Насквозь! — Я все еще здесь, — умоляюще произносит она, склоняясь вперед и складывая руки. Она не знает, молится или просит. — Я все еще… — Оставь меня! Оставь меня! Оставьменяоставьменяоставьменя! Гермиона и Гарри успевают пройти половину коридора, когда Целитель захлопывает за ними дверь, а Гермиона разражается слезами. Гарри хватает ее за локоть и быстро притягивает к себе, его взгляд направлен на стену за ней. Его зубы плотно сжаты, глаза напряжены, а пульс бешено стучит напротив ее покрытой слезами щеки, и он слишком сильно прижимает ее к себе. День: 1570; Час: 22 Она слышит тихое скрежетание от открывающейся за ней двери, и вытирает лицо. Переводит взгляд от того, что за окном, на отражение на нем, и замечает рыжие волосы. Джинни быстро и тихо закрывает за собой дверь, предварительно выглядывая, чтобы убедиться, что никто ее не заметил. Им нельзя шататься по больнице посреди ночи. Гермиона сглатывает, но ее выдает сбивчивое дыхание и покрасневшие глаза. Она чувствует, что ее переполняют эмоции. Она едва ли в состоянии собраться с мыслями, и ничто не может ее отвлечь: ни книги, ни телевизор или игры. Все люди, которых она видит, застряли там же, где и она, и из этого нет выхода. Эта бездна ощущается настоящей раной, которая распространяется по коже. В слабом отражении ей тяжело разглядеть глаза Джинни, но она видит, что та качает головой. — Гермиона, тебе необязательно для меня храбриться. Ком снова подкатывает к горлу, и ей приходится трижды сглотнуть, чтобы начать говорить. — Я в порядке. — Никто не в порядке, — пожимает плечами Джинни так, словно весь мир об этом знает, но это неважно. Она берет у стены один из стульев для посетителей из жесткой пластмассы и ставит рядом с Гермионой. — Где ты взяла шлепанцы? — Я нравлюсь Целителю. Наверное, рыжими волосами. Мне удалось достать пару, когда сказала, что ногам холодно. Гермиона издает смешок. — Мой целитель — женщина, так что… — Как и мой. Подмигни ей, а вдруг. — Предпочитаю не заводить дружбу с теми, кто видит меня голой, когда проверяет ранения, неважно мужчина это или женщина. — А Малфой про это уже знает? Гермиона бросает на нее критический взгляд, но Джинни улыбается и не обращает внимания. — Я сказала, что люблю его. Гермиона моргает, смотря на окно. Она даже не знала, что собирается признаться, пока не произнесла этого вслух. Луна смотрит на нее, напоминая о причинах. О лице Драко в оттенках голубого, о невозможном моменте. Она не знает, почему ей захотелось с кем-то поделиться. Джинни все равно не поймет, она сама до конца это не понимает. — А ты любишь? — Джинни не выглядит удивленной, и Гермиона гадает, не выдала ли она себя куда больше, чем думала. — Да, — шепчет Гермиона и поднимает глаза на луну, а потом встречается с глазами Джинни в отражении. — Я пыталась убедить себя в обратном. Он… Чувствовать это к нему нелегко. В этом положении. Но иногда это просто легко. Иногда это так легко, что даже не имеет смысла. Я пыталась убедить себя, что это химический дисбаланс. — Сработало? — Врать себе у меня получается чуть лучше, чем друзьям. В большей степени лишь потому, что я очень сильно хочу этому верить. Джинни мягко смеется и качает головой. — Что он сказал? Гермиона сжимает руки, царапает ногтем одной руки костяшку другой. — Я вроде как сказала это в ответ. В смысле он точно сказал это первым, просто я не сказала это полностью. Он выставил меня за дверь беседки и кричал мне бежать, и сказал это прежде, чем вытолкать меня, а я сказала, что тоже. Я тоже, — она проводит рукой в воздухе и качает головой. — Он просто… смотрел. Он даже не выглядел удивленным, и я понять не могу, может, он уже знал? Особенно после того, как я впустила его в свою голо… — Он леги… — Да. Он не кинулся бежать к выходу, и я подумала, что он не услышал. А еще… еще я в какой-то степени сказала это еще до этого. В какой-то степени. Но это было... прикрыто… эм… кое-чем еще. Джинни моргает, глядя на окно, ее губы изгибаются, и она разражается смехом. — Что? — Я сказала ему, что я не военная шлюха, — Джинни смеется еще сильнее, а Гермиона бросает на нее свой самый отточенный раздраженный взгляд. — После миссии по… в Италии. Он был зол. Начал вести себя так, будто я… ну ты знаешь, мебель или что еще. Он даже на меня не смотрел. Так что я сказала ему, что не военная шлюха, потом произошел этот странный разговор, а после он спросил, что бы значило, если бы это был он. Потом… Да прекрати смеяться! — Мерлин, вы оба безнадежны! Гермиона яростно на нее смотрит и задирает нос. — Я имела в виду, что у меня к нему чувства. А потом, до того, как вытолкнуть меня из беседки, он… Джинни! — Прости. Я просто радуюсь, что не влюбилась в того, кто признался бы мне в чувствах, сказав, что он не шлюха. Уголки губ Гермионы подергиваются, она пихает Джинни в плечо, когда из нее самой начинает вырываться смех. — Он спросил, чтобы значило, если бы он ей был? Но это было скорее в буквальном смысле. И я никогда не отрицала, что мы… нестандартные. — Ты более чем нестандартная, — улыбка Джинни потихоньку сползает, и они обе снова поворачиваются к окну. — Правда, это пугающе? — И глупо, и раздражающе, и… еще множество чего другого. Но от этого нет лекарства. Я просто бессильна и… от этого больно. Не уверена, что должно быть больно. — И тем не менее, — шепчет Джинни и пожимает плечами. — Иногда болит так сильно, что ты хочешь выдрать это из себя, но не станешь, потому что оно того стоит. Когда это перестанет стоить всей боли, это перестанет вообще чего-то стоить. — Я просто хочу, чтобы в моей жизни хоть что-то было легко. — Гермиона, ты влюбилась в Драко Малфоя. Тебя точно ничего легкого не ждет. Гермиона смотрит на повязку на пальцах, нитки и пух от одеяла, которые пристали к ободранному краю. — Он сказал, что любит меня, — она знает, что уже это говорила, но она должна повторить для них обеих. Потому что Драко Малфой тоже в нее влюбился. Она не знает, что с этим делать, со словами, которые продолжают повторяться у нее в голове и с тем, что чувствует по этому поводу. Она не знает, куда это поместить, поэтому продолжает цепляться. И тот факт, что ей не нужно будет прощаться. Что нормально чувствовать то, что она чувствует. Потому что даже если никто не принимает или не понимает этого, это делает он, со всеми трудностями и нюансами, и так, как больше никто не может. И, может быть, для них тоже найдется место, которое они вырезали отчаянными руками с тяжестью мира на их спинах. Джинни переводит на нее взгляд, Гермиона щекой чувствует его тяжесть. — Он не настолько идиот, чтобы не влюбиться в ответ. Конечно, он любит. Гермиона краснеет и качает головой. Она произнесла это так просто, будто слова не перевернули весь ее мир. Может быть, Гермиона стояла слишком близко, чтобы не затуманить его взгляд каждым движением. И если бы она стояла дальше, если бы позволила себе какое-то расстояние, она бы заметила это еще до того, как он признался. Иногда она думала, что это возможно, что все зашло куда дальше простого небезразличия и привязанности, но это случалось тогда, когда она признавала, что эти чувства с ней сделали. И она снова обретала надежду. Ей она была нужна, чтобы в правильном порядке сложить все кусочки и сформировать любовь. Любовь. И, может быть, все просто, но вместе с этим, это самая безумная вещь на свете. В самом хорошем смысле. Как огонь, который может гореть и опалять, не разрушая. Это невозможно прекрасное явление. Ветер развевает листья за окном, из-за чего все, что внутри комнаты, исчезает и растворяется во внешнем мире. Гермиона плотнее кутается в одеяло, колено Джинни упирается ей в бедро, они снова погружаются в размышления. День: 1571; Час: 7 Она нервничает. Куда больше, чем в первый раз, потому что тогда ее больше волновало то, что она его увидит. Увидит и убедится, что с ним все хорошо. Сейчас же она переживает и немного напугана. Сильно напугана, не так, как обычно. Из-за того, что он заставляет ее чувствовать, потому что все это новое в той части мира, которую они признали и согласны не игнорировать. Она чувствовала это на протяжении месяцев, знала об этом на протяжении месяцев. Так знала, что могла признаться себе в этом в голове, а потом через пять минут убедить себя, что это неправда, просто чтобы можно было с этим справиться. Ну а теперь он знает. Она, потерянная и напуганная, стояла там, а слова вырывались из груди. Ей нужно было их как-то озвучить, на всякий случай, потому что она нуждалась в том, чтобы он знал, и неважно, что это могло значить после. Как и он, когда хотел, чтобы она знала. Все дело не только в войне, или комфорте, или утешении друг друга. Дело в том, чтобы держаться за это, сражаться за это, потому что вот она, вот он, и это должно что-то значить. Они оба были открыты под безнадежностью ситуации. Выбросили эту хорошо сложенную конструкцию из несхожести характеров и спрыгнули со скалы. Она все еще не знает, упадут они или нет, но убежать от этого больше нельзя. Она заходит в комнату и находит его сидящим на краю кровати и завязывающим ботинки. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, и сдувает челку, мешающую обзору. Ее выписывают через час, и она хотела увидеть его до того, как уйдет, как он исчезнет куда-нибудь, все еще злясь. Тот факт, что он куда-то уходит, означает, что он больше не под зельями, а значит, скорее всего, менее спокоен и дезориентирован. — Я думала, тебя до завтра не выпишут. — Ну… с каких это пор я следую приказам? — он произносит это с легкой горечью в голосе, и она пытается понять, связано ли это с ней. — Пожалуй. Он выпрямляется и откидывает волосы с лица. — Ты постриглась. — Да. Они… загорелись той ночью. Так что я их обрезала, — она отвлеченно притрагивается к волосам длиной до плеч. — Ты выглядишь лучше. — Естественно. — Почему они не наложили заживляющую повязку на эти царапины? — она показывает на своем лице место, где видит у него красные полосы под щетиной, выросшей за последние дни. — Наверное, потому что по большому счету это не важно. Думаю, получил их, когда ударился лицом о дерево, — отвечает он запальчиво. — Все еще злишься, так? — Ты не имела права этого делать, и ты это знаешь. — У меня были все права на это. — Нет, не были. Грейнджер, я самостоятельный человек и меня нельзя контролировать. Моя жизнь, мой выбор и… — Это было… — Закрой. Свой чертов рот. Грейнджер, хоть раз в жизни. Ты предала мое доверие… — Что? Малфой, я не предавала твоего доверия! Я… — Ты воспользовалась моментом… Нет, замолчи. Ты воспользовалась моментом, когда я был занят тем, что пытался убедиться в нашей безопасности, и околдовала меня. А потом заставила делать то, что я не хотел, когда я верил, что ты этого не сделаешь. Это предательство. — Неправда! Я сделала за тебя то, что было правильно, потому что ты был полным идиотом и не мог сам понять, что нужно сделать! — кричит она, тыча в его сторону пальцем, потому что все не так. Неожиданно он улыбается, его эмоции переключаются так быстро, что она начинает подозревать у него травму головы. — Твое верное гриффиндорское сердечко реально забилось на этих словах. — Они слишком драматичны, — но это не совсем ложь, и часть ее переживает еще и по этому поводу. Он пожимает плечами. — Может быть, но в ту ночь я был настолько зол, что хотел своими руками тебя придушить. — Но не придушил. — Нет, — он задумчиво смотрит на нее. — Если бы никто не прикрыл меня в моей миссии той ночью, я все равно был бы в бешенстве, что заставила меня делать то, чего я не хочу. — Ну, я не хотела уходить, из беседки. И я точно помню, что это ты практически вышвырнул меня за дверь, — ее сердце бешено колотится, слова отдаются в ушах. — Да, — по тому, как он отвечает, она понимает, что он это уже обдумал. Если это и не успокоило его, то хотя бы дало понять, что у него не так много прав обвинять ее в том, что она сделала, когда он сделал то же самое. Она хочет спросить его, кто теперь из них лицемер, но заставляет себя промолчать. С большим трудом. — Так что, ты больше не злишься? Он встает, вздыхая, и хватает палочку со стола. — Не важно, злюсь я или нет, потому что не могу тебя убить. И что бы я ни сказал или ни сделал, ты все равно вернешься. — Возможно, — он поднимает на нее глаза, и она делает глубокий вдох. — Даже тогда? Он глядит на ее протянутую руку, потом на свою кобуру, в которую запихивает палочку. Гермиона ждет, пока он пожмет ее ладонь, но он этого не делает, поэтому она свирепо на него смотрит и опускает руку. — Знаешь, я тебе уже дважды предлагала свою руку, и ты дважды ее не принимал. Это слишком грубо. Я протягиваю тебе руку, а ты бросаешь меня в подвешенном состоянии. Он изгибает бровь, тянется вперед, хватает ее за руку и притягивает к себе. Она сразу же его обнимает, и крепко прижимается, задерживая дыхание. Он медленно ее целует, его губы мягкие и теплые, и в силе касаний его языка ощущаются только отголоски злости. Она наваливается на него, совершенно забывая, что должна быть сдержанной, и сжимает в кулаке его рубашку в районе плеча. Он обнимает, пальцами впиваясь ей в бедро. Потому что они живы, потому что и ему она нужна, потому что он тоже не может прекратить это глупое и большое чувство. Потому что она ему не позволит. Потому что она любит его. Это так нормально и так знакомо. Будто они совсем ничего не говорили, и она пока не понимает: дело в том, что они это игнорируют, или в том, что принимают. Если они все равно это чувствовали, ничто не поменяется, узнай другой. А еще она думает о том, глупо ли ожидать, что что-то поменяется. Потому что это все еще они. Просто все ощущается немного сильнее. Она чуть меньше боится, что все разобьется, если она не будет слишком осторожна. Потому что, если она за это держится, он держится тоже, и она не должна опасаться того, что все разрушится. Касание воздуха, щипок губы, и он ее отпускает. — Мои извинения. Она пристально смотрит на него, чтобы прикрыть сбивчивое дыхание. — Почему ты просто не можешь сказать «прости»? Ты вообще так умеешь? — Нет, боюсь, что нет. Видишь ли, у меня болезнь, я не могу произнести слово на букву «п». Иначе меня тут же поразит молния, поджарив мозги. Ты же не хочешь, чтобы это случилось? — Молния? — она надеется, что не выглядит такой же веселой, какой себя чувствует. — Да, мне это диагностировали в юном возрасте, — он наклоняется к ней и вот тут она вспоминает свои «проблемы с давлением». — Очень трагично. — Не сомневаюсь, — она пихает его в плечо, и он выдыхает смешок. — Идиот. — Мымра. — Почему ты всегда говоришь одно и то же? — она спрашивает, когда они выходят из комнаты, пытаясь не обращать внимания на его легкую хромоту. Через несколько дней та, скорее всего, исчезнет, а еще это причина, по которой ему стоит остаться здесь до завтра. Она думает, почему ему не дали трость, но потом вспоминает его отца и понимает. Она глубоко дышит, рукой касаясь его руки, биение сердца отдается в горле. Это как давний друг, которого долго не видела — есть изменения, которые нужно принять, но чувство знакомое, за которое хочется держаться, поэтому она старается вести себя обычно в этот момент, который кажется слишком большим, хоть таковым и не является. — Потому что ты не отличаешься оригинальностью, так что я заставляю себя использовать одни и те же выражения, чтобы посмеяться над тобой еще больше. — Ты в это веришь? — Безусловно. — Мне кажется, у тебя проблема с враньем самому себе. — Побочный эффект от постоянного общения с тобой. Как болезнь, которая мне передалась. Очень скоро я буду постоянно краснеть, спотыкаться и сердито тыкать в вещи, — она смеется, а он улыбается. — Сейчас смеешься, но, Грейнджер, дальше будет страшнее. — Ну, я всегда планировала разрушить твою жизнь. — Тебе удается. День: 1571; Час: 9 Люпин ждет, пока она читает список погибших. Есть знакомые по Хогвартсу и миссиям имена, но никого, кого она действительно знает. Она находит несколько, с которыми, возможно, работала, но не уверена, потому что не знает либо имени, либо фамилии. Каждый раз, когда она видит имя и должна гадать, знает его или не знает, чувство вины возрастает. Ей нужно будет спросить у Гарри о Лягушонке и Сэме и зайти в ПиП, чтобы уточнить у Лаванды, не ее ли Гарольд среди шести таких же имен в списке. Единственное имя, в котором она уверена, — Тонкс, но Люпин сказал, что список еще не полный, так что ей остается только надеяться. Маленькая темная часть внутри нее знает, что существует не так уж много людей, о которых стоит беспокоиться, помимо внесенных в «Список выживших» Гарри. Их вообще осталось немного, но она старается запихнуть эту мысль куда подальше, пока та ее совсем не захватила. В этом списке все еще слишком много имен, людей, которые были целым миром для кого-то, поэтому пергамент в руке кажется тяжелым. — Соболезную по поводу… Тонкс. Она… — Гермиона будет скучать по Тонкс. Легкость от ее присутствия, изменяющаяся внешность, по которой можно было судить о настроении, неуклюжесть, теплота. Она будет скучать по тому, что Тонкс значила для Люпина. Люпин машет рукой, не в состоянии говорить, и опускает глаза на бумагу. Она возвращает пергамент, наблюдая, как его глаза пробегаются по списку и останавливаются на одном. Она точно знает — на Тонкс. Больно видеть имя кого-то, кого ты любишь, втиснутое в беспорядочную вереницу незнакомцев и означающее смерть. Она помнит Джастина, три коробки и взгляд в небо. Это должно значить больше. Каждый из них должен был значить больше. Она дает ему отчет после битвы, и он отодвигает список на край стола. Она не могла заснуть прошлой ночью, и ей три раза пришлось переписывать отчет. Ее мысли и эмоции были так перемешаны, и она забывала, что это не личный дневник. — Слышал, ты сломала палочку. — Да, я заклеила ее, пока не получу новую. Уверена, мою нельзя починить. — Теперь ты можешь использовать ее только в экстренных случаях. Она открывает рот, чтобы сказать, что она вообще не работает, но сразу же закрывает, клацая зубами. Гермиона смотрит на него, пока ее взгляд не начинает расплываться, и она медленно закрывает и открывает глаза. — Сейчас? Ты отстраняешь меня сейчас? Уголки его рта ползут вверх, на лице появляется легкая улыбка, которая не вяжется с темными кругами под глазами и морщинами усталости, прорезывающими его лоб. — Гермиона, отстранение согласовано. В ту ночь многие Пожиратели были убиты или захвачены. Мы получаем от новых пленников информацию об их локациях, и все больше и больше удерживающих камер заполняются ими перед отправкой в Азкабан. Мы соберем команду, которая будет искать тех, кто прячется, кто в бегах, но помимо этого… Она спиной опрокидывается на спинку стула, ее тело напряжено, мир вокруг начинает расплываться. Она смотрит широко открытыми немигающими глазами, что-то все сильнее и сильнее сжимается внутри. Ее тело дрожит, поперек горла встает ком. — Что… Люпин, что ты пытаешься сказать? — Тебе больше нечего делать. Гермиона… война окончена. Весь воздух покидает тело, ей больше ничего не остается, только плакать.