Песнь Ауриги

Рис аль-Кали прошёл с Кочевыми кланами по основным торговым маршрутам — «дорогам Праха», как часто шутил его кузен Глоэн — и обогнул Ауригу в поисках голоса давно сгинувшей цивилизации. Им тоже предстояло стать мёртвым камнем и ворохом вопросов для тех, кто придёт после, и Рису казалось с каждым днём всё больше, что Вечные, как и они сейчас, бессильно бились над вопросом, ответа на который не существовало, а значит, и его поиски изначально лишались смысла. Со стороны их переход выглядел величественно: дервиши и кассаи на ветроногих скакунах оберегали караван и прикрывали пехоту, а по центру, широко, но неспешно волоча лапы, двигался гигантский скарабей Сетсеке, взмах крыльев которого поднимал песчаную бурю, а спина выдерживала вес целого города. Однако для Риса существовали лишь вонь и скребущее изнутри чувство пустоты — Аурига откровенно насмехалась над ним, прятала свои тайны, а когда он оказывался близок, ответ ловко ускользал с кончика пера. Она будто желала им смерти и совсем не походила на мать, подарившую жизни миллиардам существ. Пустыни сменялись горами, а те — мёрзлой тундрой, десятки и сотни пристанищ малых фракций оставались за спиной, а впереди высились величественные города великих империй. Самодовольства у Глоэна хватало на все кланы, он говорил «пропащему» Рису, что с помощью Праха они подчинят все народы, не выпустив ни единой стрелы, и рисовал картину будущего, где лидеры империй стояли перед ним на коленях. Только учёному — «пропащему» — плевать на обогащение, а химическими свойствами волшебной, драгоценной субстанции Глоэн не особо интересовался, упав в глазах Риса как ценный собеседник. Предложенное кузеном видение будущего походило на истину, однако чего-то в нём не хватало — какой-то важной детали. В дороге Рис пережил несколько зим, и каждая была чуть длиннее предыдущей. Слухи едва теплились, но эхо неизбежного рока уже осело в заброшенных стоянках, деревнях и логовищах; особо чувствительные к переменам животные спешно уходили на юг. — Несчастные идиоты, — смеялся Глоэн. Он всегда находил чужую нужду забавной и искал в ней пользу для Кочевых кланов. — Дальше либо безжизненные пески, либо болота — а это верная и мучительная кончина. Запомни, братец, — говорил он, назидательно показывая указательный палец, увенчанный толстым перстнем из стеклостали, — даже не думай соваться к падальщикам: вот уж там ты никаких знаний не сыщешь — будешь сожран заживо, а из остатков твоего трупа вылупится туча жуков! В надежде найти истинную мощь Ауриги, её дар своим детям, Рис наблюдал, как Неистовые маги протыкали кожу иглами, обработанными раствором соли, и запирали воинов в клети, обитые изнутри кольями, на солнце, без еды и воды, чтобы в агонии пробудить в телах мощь Праха; слышал крики боли, ничем не отличающиеся от экстаза, но не видел в том спасения. Леса провожали его грозными взглядами Ходоков — гибких, дерзких, но бесполезных для его исследований созданий. Чудеса архитектуры совсем не волновали Риса: ещё несколько десятков лет — и снег запорошит храмы и башни, а память о них навеки сгинет. Рис собирал карты с уже открытыми руинами и охотно покупал слухи о потерянных, никем не открытых местах, надеясь найти хоть что-то, какую-нибудь зацепку, как пережить бесконечную зиму. Канувшая Вечная империя могла оставить опыт, который учли бы они — время не допускало ошибок и вторых попыток. Поэтому Рис обратился к мудрости тех, кто пережил ту страшную зиму, но не получил ничего, кроме разочарования. Культистов даже живыми можно назвать с большой натяжкой. Эти чокнутые, жадные куклы казались поначалу самым лакомым куском: дожившие до сегодняшних дней создания Вечных наверняка хранили их секреты. Однако чем больше Рис копал вглубь веков, тем больше убеждался, что выжившим просто повезло. Теперь, лишившись хозяев и возомнив себя освободителями, они существовали лишь за счёт рабского труда порабощённых малых фракций, да и Рис со временем остыл: опасно связываться с теми, кто поставил промывание мозгов религией на массовый поток. Драккены — ещё одни свидетели упадка Вечных — тоже пытались одарить его мудростью о всеобщем спасении, гармонии и мире, гадали на костях и сулили трагичный конец его путешествию, однако в усыпляющих речах Рису слышалась ядовитая ложь. Какой толк от дипломатии посреди бесконечной зимы и голода? Смирившись с неизбежным, ящеры ожидали последнего часа на вершинах неприступных гор — посреди мёртвого прошлого и расколотых памятников Вечным. Янтарные равнины высохли, а легендарные твердыни теперь походили на склепы, объятые синей дымкой высвобожденного Праха. Теперь там властвовали духи, ставшие пленниками собственной брони и твердолобой чести; они выкачивали Прах из живых существ, продолжая ненавистное, но такое желанное существование, мучаясь в оковах собственных принципов. Тем не менее, Владыки были первыми, кто решился на отчаянный шаг ради выживания, подстроился под изменяющийся мир, и Рис уважал тяжёлый выбор. Однако Прах сковал их, сделал зависимыми от тех же Кочевых кланов и собственного производства. Может, далеко не сразу, но в конечном счёте их изведёт и выдавит с Ауриги бесконечная зима. Нет, думал Рис, Прах — это ловушка, в которой они все мечутся, как мухи в паутине. Настал день, когда клан Глоэна осел на плодородных холмах, на стыке торговых путей. Величественный скарабей Сетсеке зарылся в жирную, плодородную почву; кочевникам же оставалось только разобрать шатры и распределить всадников по территории. Каждое здание можно было собрать и разобрать за день — что амбар, что праходобывающую установку, в работе которой Рис не разбирался, да и не стремился понять. Его народ жил быстро, в тяжёлых условиях и налегке; гордость и жажда Праха гнали их через горы и непроходимые реки, но не могли спасти от неизбежного. Ему пришлось уйти незамедлительно, пока жалость не пустила корни в сердце, а затем и в землю. Новые караваны отправились в разные части Ауриги. С близостью очередной зимы всё живое будто лихорадило; ходили слухи об оживших, мстительных тенях, поджидающих на дорогах и даже в благополучных городах, о новых ядовитых тварях в лесах и подозрительной хвори, окисляющей сталь. Рис бежал от стрел Хранителей и Мезари, сетуя, что не может коснуться тайных знаний из чуждой галактики, но лишь попав на корм Некрофагам, он понял, что наконец-то прибыл к искомой точке, и совершенно не удивился, встретив в сердце колонии создание, приговорённое к одиночеству из-за бремени разумности. Оно гордо держало спину прямо, а не ползало, как большинство падальщиков, и со стороны его даже можно было принять за человека, если бы не четыре руки, плотный хитин и торчащие из-под капюшона огромные жвала. Оно склонилось над рассыпанными бумагами, аккуратно сбило их в стопку и — Рис мог поклясться! — углубилось в чтение заметок. Он даже забыл на минуту, что сборщики заматывали его спутников в коконы и готовили к обеду. Всего одного ядовитого укуса хватило бы для того, чтобы обратить его плоть в нежнейший бульон. — Эй, не трогай мою работу! — гневный выкрик Риса не остановил суету падальщиков, но оборвал рыдания дервишей: многие смотрели на него, как на безумного. — Я всю жизнь положил на исследования! Существо обернулось, как казалось, с интересом взглянув на Риса. — Кто ты такой? Его речь была ровной, низкой и угрожающей; закрыть бы глаза — и ни за что не представишь перед собой падальщика. — Ты говоришь на языке Вечных! — выдохнул Рис, на что существо гневно щёлкнуло жвалами — оно явно желало получить прямой ответ и не привыкло к неповиновению. — Меня зовут Рис аль-Кали, я химик… — жвала снова грозно щёлкнули. — Учёный!.. Тот, кто изучает всё вокруг! Что-то в его выкриках заинтересовало некрофага. С бесконечно долгую минуту он рассматривал Риса, однако из-за капюшона и в темноте логова его глаза были не видны, чтобы хотя бы понять настроение. Только острые жвала коротко вздрагивали, а две нижние руки перебирали рукояти серповидных клинков. По всей видимости, перед ним стоял лидер колонии — слишком уж он выделялся на фоне одинаковых сборщиков и некродронов, больше напоминающих жуков. Пока тянулась пауза, они будто не замечали Риса и продолжали заниматься своими делами. — Иди за мной, — бросил некрофаг без всякого энтузиазма. Возможно, решение даровать жизнь пленнику далось ему нелегко — для его рода этот случай можно считать уникальным, если судить по россказням Глоэна. Сердце Риса едва не выпрыгнуло из груди, однако не страх был тому причиной: он мог стать первым исследователем, заглянувшим в сердце колонии, и возможная цена пока что его нисколько не волновала. Стоны и крики его спутников едва слышались в отдалении; зрение сузилось до фигуры, идущей впереди. Некрофаги расступались перед ними в стороны и пропадали в сотах, наполненных ярко-зелёной слизью и тенями, в которых Рис лишь вблизи узнавал человеческие силуэты. Инкубаторов с телами было так много, что приходилось задирать голову, чтобы увидеть вершину выстроенных колонн. Они спускались всё ниже и ниже, пока не очутились в огромном зале. Косой луч света освещал высокую скалу, а вдоль стен Рис с удивлением обнаружил статуи Вечных, высеченные в цельном камне — падальщик привёл его в руины, которых не было ни на одной известной исследователям и путешественникам карте. Рис был настолько очарован, что не замечал уже присущую Некрофагам дикость: здесь, в святая святых, покоились миллионы коконов, похожие на огромные яйца, окутанные слизью и паутиной. Лидер Некрофагов хотел испугать его, проверял жажду знаний на одержимость — и встретил достойного соратника, опьянённого тем же стремлением к переменам. За годы странствий Рис повидал многих лидеров великих империй, но ни один из них не походил на этого, укрытого лишь одним грязным плащом — мечтателя о бескрайних звёздах для своей, забытой всеми известными и неизвестными богами расы. Он поведал о древних тайнах, которые помогли рою стать эффективней, и под строжайшим надзором поделился ими с Рисом, надеясь, что тот поймёт куда больше. Колонию наполняло шуршание крыльев, клёкот, крики и непрекращающееся чавканье — голод Некрофагов не знал меры. Аурига кишела жизнью, точно паразитами, и падальщики без устали работали над соблюдением баланса ещё до прихода затяжных зим, до открытия свойств Праха и взрыва технологического прогресса. — Мы были первыми. Аурига — наша планета! Ярость лидера колонии хлестала, будто плетью, но больше Риса волновала его уверенность. Он не спал ночами, ворочался на влажной, тёплой паутине, ставшей уютной постелью, и мучился сомнениями: что, если Вечные — лишь мимолётный сон Ауриги, очередные паразиты, как и нынешние цивилизации, а вечны на самом деле полуразумные существа из хитина? Что, если сердце первой империи — здесь, прямо под ним, и не исчезало никуда? Некрофаг говорил, что свежая биомасса улучшает их вид. Возможно, Вечные поняли это сами и отдали свою кровь колонии, улучшив её и слившись с циклом повторяющихся зим? А лидер колонии — кто он, единственный прямоходящий из падальщиков? Рис устал от теорий и, выудив из руин записи в области химии и биологии, с упоением приступил сразу к практике, благо с подопытными проблем никогда не было. Колония суетилась, строила новые соты и заполняла инкубаторы слизью, которая, как Рис уже понял, в агрессивной форме перестраивала тела, наращивала хитин, растворяла и заново собирала кости и мозговую ткань, чтобы собрать совершенно нового некрофага; полностью менялась личность, но эту деталь Рис был готов принести в жертву ради выживания. Некрофаги делились на воинов, защитников, фуражиров и строителей; его новый — и единственный на этом свете — друг, а также высокоразвитые командиры, способные принимать сложные, самостоятельные решения, служили примером исключений. Колония виделась Рису идеальной системой, которой не хватало только улучшений, которые без технологий, знаний в химии и биологии достигались бы веками эволюцией и отбором. Они оба понимали, что времени не осталось — меняться нужно уже сейчас. Потребители Праха оставались предсказуемыми только в своей жажде его обладания; Некрофаги же беспрекословно подчинялись воле лидера, двигались единым потоком, зная, что по одиночке они — лишь хрупкие букашки. Этой простой истины не доставало затухающим в медленной ледяной агонии цивилизациям. Впрочем, Драккены были близки с идеей сплочённости. Рис отправил рой падальщиков на север, к крепостям Хранителей — пережив крушение на Ауригу и первые лютые зимы, оставаясь по сути лишь пилигримами, эти мягкотелые единственными составляли конкуренцию на пути выживания, а двоих быть никак не могло. Люди поступали тысячами, и к шуршанию крыльев присоединились жуткие вопли, разносимые эхом километровых тоннелей. Инкубаторы заполнились до отказа, рой и не помнил, когда в последний раз было подобное пиршество — мертвечины всем за счёт довольного лидера! — Ты будто рождён без хитина, — сказал он однажды, — теперь я сомневаюсь, что за пределами колоний нет таких, как мы. Рис принял их образ жизни куда легче, чем бродяжную, полную достатка и пропитанную потом скакунов — Глоэн и ему подобные просто не оставили выбора. В колониях Прах ценился так же, как железо и другие полезные ископаемые, его прирост оставался настолько хилым, что едва покрывал потребности растущей популяции. Здесь не было алчности; некрофаг мог убить собрата лишь от голода, смять и сожрать слабого, но не во вред всему рою. Исследования никогда не проходили настолько эффективно: благодаря древним знаниям и безграничным возможностям он нырял с головой в новую, совершенно непохожую ни на что жизнь, Рис был счастлив, но оставался всего лишь мягкотелым, поэтому, когда пришло время, он первым полез в инкубатор под удивлённый вздох сопротивляющихся из последних сил пленников. Инстинкт, несмотря на желания сердца и мозга, не позволил пустить едкую слизь внутрь, но когда закончился воздух, Рис заглотил её резко, полной грудью и забился в судорогах. Всё тело мгновенно взорвалось болью, лишив его зрения, кожу будто снимали заживо тысячи скарабеев, а на её место вживляли нечто другое; живительный яд Некрофагов проникал всё глубже, раздрабливая Риса и соединяя его во что-то сильное, прекрасное. Лишь пламя в сердце не позволило развалиться на части окончательно. Спустя вечность сборщики вытащили его из инкубатора и бросили на пол, залитый отработанной слизью, рвотой и кусками несформированной плоти. Первый вдох дался нелегко, но Рис справился — и тут же уловил какофонию запахов: влажного, застоявшегося воздуха, новорожденных личинок, слюны, едкой кислоты, крови и нежного, сладкого мяса. Слюна подступила к горлу, но то был не голод, а сосущая бездна, с которой невозможно сладить. Лидер колонии бесшумно приблизился — наверное, он и не уходил никуда, ждал, чем же закончится превращение — и ухватил его за подбородок, заставляя оторваться от земли, взглянуть на косые лучи света и столбы сот. Рис неловко заскользил на четырёх лапах, пробуя устоять на месте, и отмахнулся ещё парой конечностей, которые оказались куда длиннее прежних; толстый хитин, как пластины брони, укрывал его организм от инфекций и повреждений. Вся эта информация мгновенно всплыла в голове, будто Рис оценивал себя со стороны. — Твои глаза… остались прежними, — тон лидера колонии казался Рису странно задумчивым, и сердце его сжалось — неужели даже среди Некрофагов ему суждено стать уродом? — Пусть это будет напоминанием о том, кем ты был раньше. Все остальные подопытные умерли в страшной агонии, но Рис продолжил движение вперёд по эволюционной лестнице с новым телом и новым именем — Ка-Рисс. Лидер подарил ему двуручный клинок из титана, подходящий для столь мощного тела, и велел остаться самим собой — его другом и блестящим собеседником. Зная, как одиноко мыслящему существу среди собственных собратьев, Ка-Рисс обещал, что так и будет. Изменения, пусть и вызванные агрессивным вмешательством, не прекращались ни на мгновение — Рис-учёный бы понял это. Каждый раз, пожирая мертвечину и проливая кровь, он разрушал связи, которые теперь казались ненужными, вновь и вновь перестраивался, теряя что-то в остатке, будто и не покидал инкубатор; звенья памяти рвались, оголяя инстинкты, пока однажды не стало слишком поздно, и в конце концов… Ка-Рисс не смог сдержать данное лидеру обещание. Колония полнилась шорохами крыльев и стонами пленников — славный пир становился редкостью, зима и не думала кончаться. Ка-Рисс вёл Некрофагов к дальним поселениям людей так уверенно, будто знал, где их искать; мощные ноги без труда месили снег и несли его через горные вершины, равнины и промёрзшую тундру, богатую на ресурсы, борьба за которые обострилась в последние годы. Голод вёл его на юг, где нежились в достатке пышнотелые кочевые жители, совершенно никчёмные в битве. Огромную тушу скарабея Сетсеке занесло снегом, точно коконом, шатры и материалы для строительства разнесли дикие твари и ветер, но падальщикам удалось вдоволь поживиться. Кровь и запах разложения безотказно привели Ка-Рисса к сугробу, под которым покоилось нетронутое тело в ярко-жёлтых тряпках. Перстни из стеклостали пережали распухшие, посиневшие пальцы, и при взгляде на них что-то зашевелилось под хитином, где билось сильное сердце. Отодвинув странное чувство в сторону, Ка-Рисс склонился над трупом человека и вгрызся в холодную, склизкую плоть. Несколько мелких сборщиков опасливо бросились в сторону, услышав его предупредительный рык. В мыслях не осталось ничего, кроме пустоты голода, вынуждающего двигаться, и запаха падали; холод не волновал, как и боль от зарубцевавшихся ран — бесчётные битвы остались за спиной, многие зимы и короткие, но богатые на пиршества оттепели. Ка-Рисс двигался вперёд по эволюционной лестнице, не оглядываясь, не задавая вопросов и не отзываясь на шёпот бледных, как тени, воспоминаний. Вся Аурига сузилась для него до размеров охотничьих угодий.