Цветок папоротника

Лежа в дупле в неудобной позе, с затекшими руками и ногами, Веселина слышала над собой непрестанное бормотание, похожее на шорох осыпающихся сухих листьев. Ей хотелось заткнуть уши или зарыться с головой в толстую белесую паутину, которой было устлано дупло, но не удавалось даже пошевелиться. От голоса-шороха не было спасения: он проникал в уши, наполнял голову. - Вот ты и здесь, у меня, цветочек мой аленький, малышка моя ясноглазая... Полежи пока смирно, подожди до завтра, придет ли за тобой твой жених... Князь Овражский, скажи пожалуйста! - шелестящий голос изменился, стал более пронзительным, и девушка сообразила, что чудище, пожалуй, смеется. - Я-то знаю их, князей! Был уже такой, что обманул, предал, нарушил слово. А ведь ему никто не грозил, и не надо было защищать свою любовь - всего лишь следовало хранить верность... При этих словах Веселина, все также недвижно лежавшая с закрытыми глазами, мысленно насторожилась. Кажется, в бормотании безумного чудища все-таки был скрыт какой-то смысл, и попытаться понять его все же давало какое-то занятие пленнице. - Ах, как ты хороша, девушка: волосы - сноп спелой ржи, глаза как озера, кожа глаже бересты! - прошелестела похитительница. - И я когда-то была женщиной, и не хуже тебя выглядела, представь! Можешь в такое поверить? У Веселины не открывались глаза, как будто перед тем не спала пару суток. Да и глядеть на жуткий лик Лиха Одноглазого совсем не хотелось. Но эти слова заставили ее призадуматься. Никто из овражан не знал, как и почему объявилось их злосчастье. "Явилось, откуда вся нечисть берется", - так ей сказали родители, когда расспросила обо всем доподлинно. "Как же человек может превратиться в такое?" - подумала она, чувствуя тошноту. А сухой, мертвый шорох продолжал дальше ввинчиваться в уши. - Подожди, девушка: вот мы подождем твоего князя до завтрашнего вечера, а там ты сама узнаешь, как больно ранит предательство. Страшнее меча, страшнее отравы, страшнее огня... Я долго следила за вами, с самой первой вашей встречи. И могла бы давно с вами расправиться, как с многими другими, но до сих пор только испытывала вас. Вы многое выдержали, это правда. Но в конце концов твой князь все-таки предаст тебя. Он не посмеет придти сюда за тобой! Сознание девушки словно заволакивало туманной мглой или той же паутиной, мыслить ясно становилось все труднее, и она обреченно подумала: "Да, так все, наверное, и есть". Затем подумалось, что Борис, как князь, обязан заботиться об Овраже, а не о ней, и не имеет права рисковать жизнью ради одной-единственной девушки. Да и не отпустят его советники Лиху на съедение, и он сам, поразмыслив, согласится, что благо княжества дороже Веселины... Но упрямство родилось на свет прежде нее, и Веселина мысленно рассердилась на себя. Нашла тоже чьим словам верить - Лиха Одноглазого! Она сбросила с себя паутину, разрывая в клочья липкие мерзкие мысли. Борис не оставит ее, он обязательно придет, ведь их соединяет огненный цветок папоротника, их общая сила и тайна! И пока он горит у них на груди, нечисть не имеет власти над ними! Вот, даже Лихо притащило ее в свое логово и обездвижило, а убить не может. И Борис непременно придет! Вспомнилось, что она сама говорила Беляне только сегодня (неужто и вправду - не далее чем сегодня?), и ей стало легче. Борис не обманет ее доверия. Говорить девушка тоже не могла, рот и горло пересохли от жажды. Но усилием воли она подняла в себе одну только мысль: упорную, стиснутую в комок тверже кристалла уверенность в том, что Борис непременно за ней придет. Будто подслушав ее мысли, нечистая положила костлявую лапу ей на лоб (девушка содрогнулась от этого касания) и прошелестела ей на ухо: - Упрямишься, не хочешь верить! Это хорошо, я о своем тоже когда-то думала только хорошее. Но тем больнее бывает разочарование... Ты-то все испытания выдержала с честью, я за тобой следила. Я когда-то тоже могла бы закрыть собой от медведя... того, что имя теперь неважно. Да-да, могла бы! Ты для него так много совершила, и ничего не должна, а вот он тебе должен много, много!.. Мы с тобой подождем здесь до завтрашнего вечера. И тогда, если князь не придет, ваш огненный цветок погаснет, и ты станешь моей добычей. Не бойся, это не будет больно: ты просто уснешь и не проснешься, потому что я заберу твою жизненную силу. Ты станешь таким роскошным пиршеством, какого у меня вовек еще не было, пронизанная солнечным пламенем. Это лучшая участь для тебя, поверь! Ты сама попросишь о смерти завтра вечером, как убедишься, что твой князь не приходит тебя спасать. Ты попросишь, и я подарю ее тебе, потому что иначе что будет, если я откажусь? Ты омертвеешь от боли, когда поймешь, что он растоптал твою любовь, растворишься в отчаянии и жажде мести. Лучше умри раньше, чем они захлестнут тебя полностью, малышка! Не то в Овража появятся два злосчастья, два Лиха Одноглазых, две потерявших себя губительницы! - чудище захихикало, как будто сухие листья мелко крошились. "Я никогда не стану такой, как ты!" - хотелось закричать Веселине, но распухшие от жажды язык и губы не шевелились. Только мысль ее была свободна, и она вырвалась прочь от оскверненного места, из этого темного ельника, легкой крылатой птицей полетела над ясным сосновым бором, где гуляли с Борисом, и дальше - вдоль петляющей через лес Ветлинки, к родному дому и княжескому терему. Крайним напряжением воли заставила себя поверить, что скоро князь Борис придет за ней, никто не сможет ему помешать. Как бы страшно ни было, он непременно одержит победу, ведь у него есть... И тут же мысль ее испуганно встрепенулась, метнувшись в сторону, как куропатка, отводящая хищника от выводка. Нельзя сообщать нечистой о заговоренном деревянном ноже! - Тоже мне, новость! - насмешливо прошелестело у нее над ухом. - За все мои годы в Овраже один лишь Судислав и попытался что-то сделать против меня. Да и то, его убогой деревяшки только на один удар и хватит. К тому же, он мертв, а твой Борис непременно найдет себе оправдание не ходить за тобой. Князья все одинаковы. Да если бы и пришел, я на него наведу такие чары, что он не сможет даже двинуться с места! Веселина, сама обездвиженная, неспособная пошевелиться, знала, что это правда. Лиху такое под силу. Если только Борис вообще придет, не предпочтет успокоить свою совесть княжескими обязанностями. А быть может, он думает, что она уже мертва, и нет смысла спасать ее. Да и так ли уж хорошо она его знала, чтобы беспрекословно верить, будто он придет? В конце концов, князь Борис мало похож на баснословных витязей, спасающих красавиц, да и она сама - не княжеская дочка какая, чтобы ради нее так стараться... Но эти мысли показались Веселине настолько чуждыми, наведенными извне, настолько были чужды ее душе, что она яростно воспротивилась им, как сильная рыбина, попавшая в сеть. Неподвижная и безгласная, она всей своей внутренней сущностью отчаянно забилась и мысленно закричала в голос: "Он придет! Не предаст нашу любовь!" А меж тем Борис с Дубком и Грачиком ехали сквозь лес, туда, где увидел князь с помощью дара огненного цветка зловредное, пораженное нечистью место в лесу. Увидеть его со стороны, глазами птиц небесных, казалось легко, а вот достигнуть, пробираясь верхом через лесную чащу - куда труднее. Не раз взмокнешь, прокладывая дорогу сквозь густой подлесок, обдерешься в кровь в непроходимых зарослях боярышника, собьешь коню ноги и едва не сверзишься с ним вместе в овраг, затянутый хмелем и куманикой. Не раз путники сбивались с проторенных зверями троп и огибали их, обязывая непролазные буреломы и поваленные ветром деревья-кокоры. Если бы князь Борис не видел точно, в какой стороне темное место, легко было бы вовсе потерять дорогу. И на том спасибо, что Лихо обитало не за тридевять земель: никого не боясь, устроило берлогу всего в одном дневном переходе с небольшим от Овража. Хоть и с трудом, добраться на коне можно, только кто ж туда сунуться решится? Вот уже и без тропы приходится всадникам ехать, все звериные тропы сворачивают прочь. Как ни спешили всадники, выехав на рассвете, а заночевать пришлось в лесу. Ехали, пока еще можно было хоть как-то разбирать дорогу, а потом и кони стали заплетаться нога за ногу, и вокруг не видать ни зги. Остановились и развели костер над высохшей кокорой, очертили железным ножом защитный круг. Стреноженные кони паслись, то и дело прядая ушами и порой нервно поднимая головы. Чуяли, видно, что-то опасное. Хоть до черного леса было еще далеко, но и обычный лес требует осторожности, особенно ночью. Впрочем, с лесными силами, вроде бы, удалось сговориться. Когда князь Борис провел защитный круг, Грачик, будто по наитию, сложил новое заклятие и проговорил нараспев: "Дедушка Леший, лесной хранитель, Дай нам пройти невредимо, не загораживай путь, Отведи от нас зверя и сухостойное дерево. Мы к тебе не за богатствами лесными, Не за зверем и птицей, не за деревом, ягодами да грибами, А на подвиг великий - ополчились мы против Лиха Одноглазого, Против Лиха проклятого - врага тебе, как и нам. Где Лихо обитает - лес чернеет, наливается злом, Там не поет птица, не ходит зверь, не растет дерево. Пропусти нас, дедушка Леший, И твой лес очистится снова". Имела ли силу его свежеиспеченная песнь, трудно сказать, но ночью их, во всяком случае, никто не побеспокоил. Первым караулить сел Дубок. В густом мраке он видел только рыжие сполохи костра и черные силуэты ближайших елок. В темноте фыркали и копытили землю кони. Несмотря на страшную усталость, князь Борис не мог сомкнуть глаз. Слушая ровное дыхание лежавшего рядом Грачика, чувствовал раздражение, что тот, отправившись в путь из любви к Веселине, может спокойно спать, когда она - в лапах овражского злосчастья. Ему хотелось встряхнуть Грачика, и он сдерживал это несправедливое желание, напоминая себе, что тот ни в чем не виноват. Но тревога о Веселине не давала ему покоя, и он ерзал на подстилке из лапника, не в силах расслабиться и заснуть. Когда закрывал глаза, опять мысленно уносился далеко вперед, куда не смогли добраться за день. Теперь он видел, как бы глазами ночной птицы, темную чащобу, густые еловые ветви, опутанные паутиной, а внутри огромной елки жарко горел живой огонек, и в ответ ему разгорался другой, зажженный огненным цветком на груди Бориса. При воспоминании о Купальской ночи на глазах князя наворачивались слезы. Это же Веселина заполучила для них огненный цветок, ей и только ей он и мог даться в руки! Уж конечно, в нем, князе Овражском, нет ничего сродни волшебному цветку, рожденному из прикосновения солнечного луча к вечному сумраку папоротниковых зарослей. Это она, Веселина - настоящий цветок папоротника, тайна и разгадка, пламенный цветок среди мрачных дебрей, ключ к волшебству! А он потерял ее, не смог удержать в руках, навлек на нее беду, и некого винить, как самого себя. "Себя вини! Себя!" - послышалось ему в ночной тишине, или это ветер донес скрежетание еловых сучьев? Наконец, он поднялся, чувствуя, что не сможет уснуть, и подошел к сидевшему у костра Дубку. Тот уже начинал клевать носом, несмотря на все усилия дободрствовать до утра. Борис коснулся его плеча. - Иди поспи. Я посторожу пока. Дубок подскочил, протирая слипающиеся глаза. - Сейчас, иду, - проговорил он, отчаянно зевая. - Да что же такое! Бывало, на стене отстоишь три ночных стражи - и то с ног не валишься, а тут весь разбитый... - Да, я тоже чувствую. Не иначе как нас нарочно выматывает, чтобы назавтра были слабее, - произнес Борис. У него самого лоб и виски наливались тупой, гнетущей болью, чего давно уже не бывало. Он без сна сидел у костра, пока мрак в лесу не сделался из черного темно-серым, так что можно стало различать предметы и друг друга. Тут проснулись и его спутники. Лица у всех были бледные, даже спокойно проспавший всю ночь Грачик казался усталым. Кое-как заставив себя позавтракать, поехали дальше. Где начиналась граница владений Лиха, сразу было заметно. До нее лес выглядел мрачным: заросли можжевельника да сосны-великаны, - лес впереди был черен: густой непроглядный ельник до небес, в котором ничто больше не могло расти, кроме сплошного топкого мха. Прежде лес был тих, как будто все живое там притаилось, выжидая, - этот лес был пуст, все живое бежало отсюда. Копыта коней теперь чавкали и вязли в долгомошнике, как в болоте, выдираясь с трудом, и сама земля под ногами казалась ненадежной, приходилось двигаться, чуть не крадучись. Даже стволы огромных елей заросли мхом так, что казались мохнатыми, как медвежья шкура. Вот и кони отказались идти дальше. Все трое встали, как вкопанные, дрожа и прядая чуткими ушами, и жалобно ржали, когда хозяева пытались их заставить идти вперед. - Значит, близко, - промолвил Борис, проверяя, легко ли выходит деревянный нож из кожаных кожен. Пришлось оставить коней привязанными к дереву и идти дальше пешком, полагаясь на указания князя. Он вел Дубка с Грачиком среди могучих деревьев, похожих на окольчуженных велетов, и чувствовал, как тревожно бьется сердце, и от ужаса немеют ноги. "Разве мне под силу одолеть Лихо Одноглазое?! Ну разве похож я на славных витязей, что побеждают чудовищ, освобождают красавиц? Да у меня и мыслей никогда не было о подвигах и славе... я знал, что не по силам мне, только... Так вышло, что я - овражский князь, и Веселина - моя невеста... Ну почему все сошлось на мне, почему Боги не избрали воина посильнее?.. Всемогущий Перун, помоги мне не дрогнуть перед нечистой, раз уж именно мне довелось..." Все трое двигались неслышно: ноги тонули в сплошном моховом ковре. И оттого казалось что-то нереальное, как будто видишь во сне, что куда-то идешь, а сам не слышишь своих шагов, и дороге нет конца. Только голова у князя Бориса болела все сильней: в одной точке между бровей ломило так, что темнело в глазах. Казалось, что-то проламывает его череп изнутри, по мере того, как логово Лиха - дар огненного цветка помогал ему видеть, - все приближалось. Князь достал из ножен березовый нож и поцеловал теплое, гладко отполированное лезвие. Вдруг они увидели, что елки впереди переплетены, как канатами, толстыми белесыми нитями паутины. Она висела здесь повсюду, натянутая между деревьев, как настоящая сеть, и выглядела способной удержать крупную рыбу, если бы та водилась в лесу. В непроглядной тьме ее белесые кружева возникли так внезапно, что Грачик едва успел увернуться от ближайшей упругой нити и больно ударился плечом о дерево. - Ого! Это что ж за пауки здесь водятся? - проворчал овражанин. - Они такими сетями ловят явно не мух! Как бы в подтверждение его слов, с одной из елок соскользнул по блестящей нити, ловко перебирая восемью лапами, паук размером с большую собаку. Увидев людей, он приподнялся за задних парах лап и щелкнул жвалами. Но ему не дали выбрать, на кого из троих напасть: Дубок тут же ткнул паука копьем в брюхо и отвернул голову, уворачиваясь от хлынувшей из раны струи бледной клейкой жидкости, скорее похожей на гной, чем на кровь. - Сзади! - испуганно крикнул Борис, оглянувшись. И впрямь: сразу несколько больших пауков, таких же, как первый, появились из дебрей темного леса. Они бросались на добычу молча, ни вопля, ни рычания. Одно только сухое пощелкивание коленчатых суставов, да щелканье жвал. Люди увидели близко их глаза - у каждого по восемь штук непроницаемо-черных бусин, сидящих по всей голове, ни выражения, ни капли мысли хоть в одном из них. В тысячу раз легче было бы встретиться со стаей голодных волков! В звере видишь жизнь, подобную своей, он, в сущности, не так уж и отличается от человека. Зверь иногда может и отступить, но вот эти бездушные твари из Кромешного Мира, плюющиеся паутиной, - они будут переть напролом, не ведая ни разума, ни звериной осторожности, до тех пор, пока их всех не истребят или они не одолеют врага. Второе пока что казалось вероятнее... Стремительно разрубив ножами ближайшую паутину, Дубок с Грачиком толкнули князя в образовавшийся проход. - Беги, мы прикроем! Борис оглянулся, увидел, как его друзья, спиной к спине, отбиваются от наседающих пауков. Они то кололи ножами, то били копьями неосторожно сунувшихся слишком близко тварей. Уже несколько суставчатых паучьих ног дергались на земле сами по себе, несколько проткнутых глаз заплыли бледной жидкостью. Паукам пока не удавалось подобраться ближе, чтобы вспрыснуть яд или опутать врагов своей паутиной, но ведь их было больше десятка! Борису очень не хотелось бросать своих друзей, и он напомнил себе, что от его помощи большой пользы не будет. Их он не спасет, а в когтях Лиха ждет Веселина - совершенно беззащитная. У него при себе только березовый нож, И, если ударить им не того, кого следует, он утратит силу. Значит, осталось только поскорей отыскать Лихо... Он сразу узнал нужное дерево. Огромная, совершенно черная ель обхвата в четыре, вся в косматом мху, она высилась над лесом, как сторожевая башня. Простым взором вряд ли можно было что-то разглядеть, но с чудесным даром Купальской ночи он видел все насквозь, все лесные тайны. Почти половина огромного ствола дерева рассечена была широким дуплом: ель от старости прогнила изнутри. И там, внутри, еще билась последняя искорка затухающего пламени, почти поглощенная чем-то холодным и липким, точно красивая яркая птица, исчезающая в пасти паука. Борис страшно закричал... И тут же замер, как пригвожденный, не в силах даже пошевелиться. Голову его сверлила острая боль, по лбу ручьями стекал пот, рубашка и кафтан враз прилипли к телу. Перед ним возникло - не выпрыгнуло, не вылетело из дупла, а именно возникло, - само Лихо Одноглазое, Злосчастье Овража. Налитый злобной радостью, багровый глаз уставился ему в глаза, и Борис с отчаянием понял, что даже отвести глаза от этого жуткого взора не в силах. - Все-таки пришел! Но это ничего не меняет: вон она, здесь, твоя красавица, а попробуй-ка хоть руку к ней протянуть! - прошелестело чудище. Борис и сам знал, что не сможет, она права, и все пропало. Даже огненный цветок уже не горел над его сердцем, и он ничего не сознавал, кроме ужаса и боли... как вдруг пальцы его руки непроизвольно сомкнулись на рукояти ножа, покрытой березовой корой. В это мгновение произошло сразу много вещей. Во-первых, время как будто сжалось, свилось спиралью и лопнуло, как перетянутая тетива на луке. Князь даже услышал звон и хлесткий рывок сквозь шум в ушах. Во-вторых, Веселина тут же выползла из дупляной тьмы, грязная и растрепанная, бесстрашно прыгнула вниз, упала, подвернув ногу, и прохрипела, едва выговаривая слова: - Борис, ты пришел! Я ждала тебя... Я верила!.. И в-третьих, жуткий лик Лиха Одноглазого исказился еще сильней. Она разинула пасть, в которой сверкали неожиданной белизной длинные клыки, и завизжала тонко, на грани слышимости, как летучая мышь: - Как?! Как ты сумел сбросить мое заклятье?! Ах... я поняла... Условие сбылось... То, чего не должно было случиться никогда... Овражский князь влюбился в бедную девушку и решился отстоять свою любовь, не предал ее!.. И, в-четвертых, князь Борис, едва почувствовав, что может снова двигаться, подскочил к чудовищу, высоко занеся обеими дрожащими руками березовый нож. С отчаянным воплем, скорее от страха, чем от решимости, он вонзил деревянное лезвие прямо в багровое выпученное око Лиха. За Веселину!.. За Овраж, запуганный и обмороченный постоянными бедами!.. За Дубка с Грачиком, что остались сражаться с пауками, чтобы он смог дойти!.. За Незвана с Чернавой, надеющихся, что он вернет им дочь!.. За слезы и боль тысяч других овражан, которым уже никто не вернет близких, погубленных Лихом!.. За Богдана, замученного у всех на глазах!.. За старого Судислава, сотворившего нож из березы, растущей на могиле его невесты - оружие последней надежды!.. Во имя Богов Справедливости, не отдающих мир во власть нечисти и злым людям!.. Ему казалось, будто он целую вечность орудует березовым ножом, успев передумать за это время больше, чем приходило в голову за всю предыдущую жизнь. Но в действительности он лишь однажды вонзил нож в глаз Лиху и повернул его, ожидая потоков крови. Но крови не было в высохшем теле Овражского Злосчастья, и оно лишь застонало и стало оседать, распадаться, терять форму. Одновременно с тем нож задымился и начал таять в ране. Всего одно мгновение - и Лихо Одноглазое рассыпалось кучкой сухих бурых листьев. Подул ветер, и взметнул их, разнося на все четыре стороны. Веселина горящими глазами следила за победой Бориса. За спиной ее разворачивались крылья победы, она смеялась и плакала сразу. Измученная пережитым заточением, она не могла броситься к Борису или хотя бы вслух приветствовать его победу, и только захлопала в ладоши. Князь подбежал к ней, упал на моховый ковер, и крепко обнял невесту, и они некоторое время сидели так, забыв обо всем на свете. Услышав, наконец, чьи-то мягкие шаги, князь поднял голову и увидел Дубка с Грачиком. Оборванные, облепленные паутиной, местами сорванной прямо с кожей, так что остались кровоточащие ранки, они, к счастью, были живы и почти невредимы. - Ты здесь! - воскликнул Грачик, увидев обнимающихся князя с Веселиной. - А мы, видишь ли, уложили по нескольку косиножек-переростков, но прочие продолжали наседать, и мы уже готовились, что в Ирие нас почтут как погибших самой нелепой смертью. Но вдруг они будто почуяли что-то, зашуршали всеми конечностями и бросились врассыпную, как обычные пауки под веником!.. Но вы, кажется, тоже все уладили? Борис огляделся по сторонам, и ему показалось, будто никакого Лиха никогда не было. А Веселине подумалось: что стало после смерти с мучительницей овражан? Оставалось ли в ее жуткой оболочке хоть что-то от человеческой души, способной вознестись в Ирий или провалиться в льды Исподнего Мира? Но думать об этом девушке было особенно некогда. Ей очень хотелось пить, и, когда Грачик подал ей кувшин родниковой воды, та показалась ей слаще меда. Она сразу осушила едва не пол-кувшина, потом уж стала пить мелкими глотками, не веря, что воды, наконец-то, вдоволь. Потом Дубок, как самый сильный из трех мужчин, посадил двоюродную сестру себе на плечи, как когда-то катал ее маленькую. И заметил, послюнив палец: - По-моему, нам надо уходить отсюда. Боги хотят по-своему очистить это место. И впрямь: ветер, развеявший то, что осталось от Лиха Одноглазого, отнюдь не унялся на этом. Напротив, он все усиливался, раскачивал вершины темных елей, со скрипом сгибал их. Самое большое дуплистое дерево глухо стонало под порывами ветра. В потемневшем небе метались облака, глухо рокотала в вышине колесница Перуна. Сгустившийся мрак прорезала светлая вспышка молнии. - Так и надо, - проговорил Борис, последним покинув темный лес. - Теперь здесь уже не заведется больше никакая нечисть. И, едва они отошли подальше, огромная ель, служившая логовом Лиху Одноглазому, покачнулась и рухнула с гулким стоном, пораженная Перуновой молнией. Оглянувшись, путники увидели, как первые языки пламени пробежали по черной замшелой коре. За первым деревом с треском стали ломаться другие черные ели. Это место в тот день выгорело полностью, а через несколько лет, когда развеялась зола пожарища, поросло травой и цветами, превратилось в поляну, где ничто не напоминало о прошлом. А тогда Борис, Грачик и Дубок с Веселиной на плечах бежали, как зайцы, под потоками яростного летнего ливня. Он хлестал их тугими струями, пронизывал сквозь одежду, смывал грязь, пот и усталость, заставлял ежиться от холода, ловить губами падающие капли, хохотать и плакать. Кони ждали их, привязанные и огражденные защитным кругом. Им, промокшим от дождя, тоже не терпелось убежать подальше от грозы, и они охотно пустились вскачь через лес, заливаемый очистительным дождем. На следующий день весь Овраж всполошился, встречая князя с его невестой и спутниками. Все прошлые дни горожане глядели в сторону леса с тоской и надеждой. Но вчерашняя гроза, идущая как раз с той стороны, немного успокаивала их. Все-таки, хоть и грозен Перун, и страшен в гневе, но бояться его следует в основном нечисти, а для чистых сердцем людей гроза и ливень - добрый знак, сулят тепло и богатый урожай, а главное - свободу от недобрых сил. Всем хотелось верить, что и на сей раз правда победит. И вот, едва князь со спутниками въехали в город - стоустная молва облетела весь Овраж, и народ заполонил улицы. И стар, и млад стремились узнать, что все-таки произошло. На сей раз князь Борис въезжал в свое княжество с совсем иными чувствами, чем в первый. Шутка ли - он, никогда не стремившийся к славным подвигам, и вдруг убил Лихо Одноглазое, освободил Овраж от тяготевшего над ним проклятья! Он нашел здесь свой долг и свою любовь, вот она рядом с ним, его прекрасная Веселина, его цветок папоротника, и они снова дома, и народ встречает их... что-то кричат в его честь: - Да здравствует Борис Градиславич, князь-спаситель! Бориса с Веселиной люди сняли с коней, подхватили на руки и, словно по воздуху, домчали до главной площади. Там только, перед княжеским теремом, поставили на землю. Теперь уж никто не решился бы оспорить, что Веселина достойна быть княгиней. Получалось, что они и ей обязаны освобождением от Лиха. К девушке подбежали ее родители с младшими сыновьями и дочкой. Вся семья замерла в крепких объятиях на несколько нескончаемо долгих мгновений. Конечно же, князю и его спутникам пришлось рассказывать все, что произошло. И хоть во время повествование Борис сознавал, как сложно поведать тем, кто не испытал ничего подобного, однако чувствовал непривычное спокойствие, совсем не боялся говорить перед народом. Когда же он закончил рассказ, овражане некоторое время молчали, осмысливая то, что он поведал. Что можно жить, не опасаясь никакого Лиха - это пока не укладывалось у них в головах, в это еще надо было поверить. Но, хоть и не сразу и не все, а овражане поверили, ибо никто и никогда в их краях больше не слышал о Лихе Одноглазом. Можно было теперь не ждать беды, не скрываться тайно счастливым влюбленным, не прятать свою удачу умелому ремесленнику, оборотистому торговцу - их труды уже не пойдут прахом. Можно больше не опасаться за семейное счастье, не давать скверных имен детям, не бояться выражать открыто любовь к ним. Можно праздновать всем, не боясь, что радость внезапно превратится в кошмар. И действительно: в тот год овражане смело справили много праздников, начав, конечно, с отгремевшей в начале осени свадьбы князя Бориса и Веселины. И, надо сказать, впредь никому из них не довелось раскаяться в таком "преступном легкомыслии". Конечно, и позже случались в их городе, как повсюду, порой невзгоды и беды, и люди жили и умирали, как все, но только это ни в какое сравнение не шло с тем, как было при Лихе Одноглазом. И овражане много лет почитали князя Бориса и его семью. Сам же Борис Градиславич радовался тихой жизни в Овраже, ставшем его второй родиной, с Веселиной, подарившей ему со временем много красивых сыновей и дочерей. И, хотя Незван с Чернавой, так и не пожелавшие переехать в княжеский терем, лишь выпросившие у зятя избу большей и светлее старой, по давней привычке напоминали об осторожности, но подросшие дети, а затем и внуки, часто гостившие у них, только смеялись, не сомневаясь, что дедушка с бабушкой так шутят. Лишь спустя много лет, когда его двоюродный брат Бронислав Великий поднял всех князей на большую войну против степных кочевников - команов, овражский князь, хоть и не пошел с ним сам, послал туда войско и своих двух старших сыновей. Командование овражским отрядом поручил воеводе Дубку. Беляна в первую же осень вышла замуж за друга семьи, который давно к ней сватался. После встречи с Лихом Одноглазым она изменилась, стала менее напористой и самолюбивой. У нее родилась дочь, о происхождении которой никто не смел задавать вопросов, а насчет последующих детей никто не сомневался, что они рождены от законного супруга. Грачик после свадьбы Веселины много лет оставался одиноким. Прославился в Овраже и других землях как певец и заклинатель, был в чести у князя и нарочитых людей, но не хотел жениться ни на ком. Лишь черед десять лет повстречал девушку, которой понравились его грустные песни, и она сумела его уговорить сменить их на более веселые. И еще немного о князе Борисе с княгиней Веселиной: каждую Купальскую ночь они в дальнейшем праздновали, хороводясь вместе с молодыми у Ярилиной Горки, даже когда уже собственные подросшие дети вместе с ними прыгали через костер. Никто даже про себя не смеялся над ними, а все восхищались парой, чьи сердца огненный цветок и преданная любовь друг к другу навсегда сохранили молодыми.