Perfect Hurricane

И что с этим делать? Мыслей слишком много, они бьются в голове, колотятся в стенки черепа, мешая сосредоточиться. Голова Ричарда давит Гэвину на согнутые колени, он сидит у ног человека, тихо, молча, как провинившийся пёс, и его лицо в слабом свете настольной лампы кажется застывшим, восковым. Неживым. У Рида чуть подрагивают пальцы, когда он, не убирая ладони с чужой макушки, тянется за сигаретами. Он никогда не видел, как сходит с ума андроид. И сейчас, поглаживая кончиками пальцев взъерошенные волосы, чувствует что-то тяжёлое в уголке сердца, стоит подумать о том, что Ричард может не выйти из своего застывшего состояния. Что он так и останется коротнувшей машиной, которая больше никогда не посмотрит на него так: жадно, голодно, нетерпеливо. Никогда не сможет выйти за рамки своей программы, поддаться эмоциям, желаниям, что там у этой проклятой железки Элайджа намонтировал — неизвестно. Ричард и сам не знает. Гэвин щёлкает зажигалкой и морщится от желания потереть слабо ноющий изгиб шеи, там, где кожа украшена укусом. Тем самым укусом, из-за которого всё пошло через задницу. Их день заканчивается вполне обычно — ну как сказать, возле дома оказывается кучка каких-то ублюдков, решивших, что два парня будут лёгкой добычей. Напившиеся, обкуренные, Гэвин не знает, Гэвину похуй: Гэвин залипает в очередной раз на то, как Ричард начинает свой смертоносный танец. Он долбаное совершенство, думает Рид, пригибается и ловит выброшенный в лицо кулак за несколько сантиметров до удара. Шпана хрипло матерится и орёт, ботинки с чавкающим звуком отрываются от грязи и обрушиваются обратно, поднимая брызги. Гэвин не обращает внимания ни на что, кроме спокойного, сосредоточенного лица Ричарда. Кольцо диода размеренно светится алым, движения скупые, плавные, будто даже сил он тратить не хочет; то и дело раздаётся сухой звук ломающихся костей, после которого дождливую детройтскую ночь разрывают крики боли. Когда андроид останавливается, его волосы встрёпаны, костяшки белеют сползшим скином и краснеют чужой кровью, а грудь едва заметно приподнимается. Ничего удивительного в том, что Гэвин его целует. Лифт в этой развалюхе ползёт чертовски медленно: они успевают прижаться друг к другу так плотно, что не хватает ни места, ни воздуха для дыхания, кажется, во что-то даже врезаются, целуются до боли в губах, цепляются за одежду так крепко, что не оторвать; Гэвин резко, широко лижет полоску псевдокожи за ухом Ричарда и вздрагивает, когда тот глухо выдыхает; его самого тащат до двери чуть ли не на руках, дверь андроид вроде бы не выламывает, открывает, пока человек обнимает его сзади и кусает, сильно, но осторожно, чтобы не сломать зубы о пластик, трётся даже — Гэвин мать его Рид, славившийся самоконтролем в сексе, трётся о Ричарда, задыхаясь от жара и застревающих в горле стонов, как девчонка, у которой давно не было. Ну и плевать. Кажется, диван трещит, когда Гэвин влетает в него спиной — похуй. Он стягивает, сдирает с себя промокшую от дождя футболку и чувствует, как внутренности скручивает судорога при виде потемневших глаз Ричарда. Бешено крутящийся алый кружок совершенно точно даёт понять, насколько клинит андроида, а его тяжёлое дыхание и уверенность, с которой сильные пальцы быстро расстёгивают пуговицы рубашки, заставляют Гэвина сглотнуть. — Иди сюда, — развязно тянет он, улыбаясь, облизывается и поднимается на локтях, совершенно по-блядски, да, в курсе, спасибо за уточнение, идите лесом, оправдываться никто и ни за что не будет, ни Гэвин, запавший на своего телохранителя, ни Ричард, задача которого из защиты явно переросла в намерение затрахать до смерти. Никто не будет оправдываться и никто не против. Гэвин уже готов выть, когда Ричард падает сверху, вклинивает колено ему между ног и жёстко, грубо хватает за подбородок шершавыми подушечками пальцев. Его трясёт, зрачки совершенно по-человечески затопили радужку, и не скажешь, что это робот, не может робота хотеться сильнее, чем живого человека; кажется, Элайджа немного перестарался и спасибо, господи, спасибо ему за это огромное. Гэвин готов выть от нетерпения и всё-таки воет, когда зубы андроида до крови прокусывают ему кожу на шее. Тянется ухватить за плечо, притянуть к себе, потому что от этого укуса ему окончательно срывает крышу — но вместо возбуждения видит на лице РК900 полнейшую растерянность и непонимание. Диод по-прежнему мерцает красным, но вовсе не из-за охуенности Гэвина. А тот лежит под андроидом почти голый, всё ещё возбуждённый и совершенно точно не понимающий, что происходит. Важно одно — ему только что обломали секс. — Прости. К тому моменту, как тихий голос Ричарда нарушает тишину, Гэвин успевает докурить третью сигарету. — За что, пустая твоя голова? Пальцы Рида стряхивают пепел, проходятся по скулам, обводят крошечные пятна родинок. Он не злится, не может злиться на Ричарда, слишком эта высокомерная заноза стала дорога. Обычно высокомерная — а сейчас будто напуганная. — Я сделал тебе больно. Голос у Ричарда сбившийся, ломаный, как заевшая пластинка, сильнее, чем когда-либо выдающий его нечеловеческую сущность. — Да и насрать, — фыркает Гэвин, точно так же, как сам андроид ухватывая его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Тебе же понравилось? Ричард смотрит растерянно, кажется, за его зрачками, если присмотреться, можно увидеть бешено несущиеся строки из нулей и единиц. — Понравилось, — механически произносит он, и диод начинает мерцать чуть ровнее. — Но программа... — Мне тоже, — обрывает его Гэвин. На секунду кажется, что у Ричарда сейчас полетят все микросхемы. — Почему? — А почему трава зелёная? _ рука Рида скользит по волосам, вплетаясь в них пальцами, и андроид всё ещё смотрит распахнутыми глазами. Это беспомощное состояние слишком в новинку и Гэвину почему-то нравится. — Потому что содержание хлорофила. — Пошёл к чёрту со своей Википедией, — пальцы сжимаются крепче, вынуждая Ричарда поднять голову сильнее; он поднимает, совсем сбитый с толку, а Гэвин щурит глаза, из-за чего полоска шрама на переносице чуть сжимается. — Трава зелёная, потому что зелёная, жизнь дерьмо, потому что люди мудаки, мне понравилось, потому что я идиот, кретин, придурок полнейший, запавший на своего андроида, а от боли у меня встаёт, погугли мазохизм, если нужно, так что засунь сраную программу куда подальше и делай то, что тебе хочется, понял, болванка пластмассовая?! Гэвин длинно выдыхает и закрывает глаза, надеясь, что не слишком перегрузил Ричарда и тот не зависнет снова, не оставит его наедине со своей застывшей тушкой, кто знает, сколько времени нужно вообще андроиду, чтобы что-то осознать. Подсознательно он готов к паре-тройке дней и откидывается на мятую подушку, уже представляя себе, насколько долго РК900 будет менять свою картину мира и вбивать в программу то, что хозяину можно причинять боль. Нужно, чёрт возьми! Диван вновь скрипит. Плотно сжатые губы опаляет горячее дыхание. — Не ори, Гэвин, — шепчет Ричард ему прямо в ухо, и от этого шёпота все мозги стекают куда-то вниз, а по позвоночнику хлещет обжигающей волной удовольствие, заставляя рвано вздохнуть и открыть глаза. — Я не глухой. — Но тупой. — Кто бы говорил. — Пошёл в задницу, — рычит Гэвин, до боли в костяшках цепляется за обнажённое плечо и дёргает на себя, чтобы слепо уткнуться в губы. А затем чувствует, как андроид ухмыляется. — Как скажешь. Серые глаза Ричарда вновь оживают, превращаются в омут, куда Рид проваливается с головой, и совершенно позорно стонет, чувствуя, как широкая ладонь уверенно ложится на его поясницу. Взгляд у Ричарда ещё голоднее, ещё возбуждённее, чем раньше, и если Гэвин не сошёл с ума раньше, то определённо сделал это сейчас, чувствуя его взгляд каждой клеткой обнажённой кожи, слыша этот почти урчащий бархатный шёпот и видя, как программа отходит на задний план. Как остаётся лишь дикое, незамутнённое, не скованное рамками желание. — Как скажешь, Гэвин.