Неправильный альфа. II. Два дьявола

      Позже Архидьявол напишет Даниэлю письмо, тот найдет его утром на тумбочке в своей спальне. К тому времени Рэй уже будет мирно сопеть в постели, а дьявол, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его покой, начнет пока размышлять о последней встрече с родителем. Вот тут-то его послание и засияет в пространстве.       — Черт! — Даниэль даже вздрогнул — присутствие отца так явственно ощутилось рядом, особенно его запах, сводящий с ума не только на уровне чувств, а много глубже. — Проклятье… — даже дыхание сбилось. Так было всегда: Архидьявол заводил Даниэля с пол-оборота, а сейчас еще Рэй был рядом — и так на стену хотелось лезть от желания.       Сердце так сладко стучало в предвкушении первой встречи. Но дьявол оттягивал этот момент: щемящее чувство в груди было очень приятным. Интересно, что скажет малыш? Обрадуется? Удивится ли? Он ведь наверняка и не понял, сон это был или явь, когда Даниэль заговорил с ним, когда обнимал его, прижимал к сердцу. А Рэй еще плакал. Неужто и правда скучал? Неужто так любит? Но дьявол помнил их уговор: больше никаких отношений. Только дружба. Хотелось бы знать, сейчас этот пакт в силе? Альфа так буйно благоухал своей нежной ванилью — видимо, снилось что-то волнующее. Вот интересно, сможет ли он устоять? А если его немножечко разогреть? От этих мыслей голова пошла кругом, и Даниэль, чтоб окончательно не сорваться, осторожно поднялся, стараясь не разбудить возлюбленного, взял с тумбочки послание отца и решил почитать его, чтобы немного отвлечься.       Ничего нового от письма он не ждал — отец наверняка поглумится над ним, поиздевается, потом может даст наставления, опять обвинит в неблагодарности. Короче, ничего нового. Но с первых же строк чтение увлекло Даниэля больше, чем он ожидал.       Отец писал так:       «Здравствуй, мой любящий мальчик! (это, конечно, был тонкий намек на его последнюю дурацкую шутку) А я вот уже соскучился. Хочу видеть тебя и обнять.»       Начало было удивительно романтичным — Даниэль не сдержал улыбку. По сути отец был не так уж и плох, а иногда даже становился забавным. Вот как сейчас. Но это случалось редко. И как правило, после отличного секса. Здесь дьявол мог бы гордиться собой: ведь хорошее настроение отца стало всецело его заслугой. Но он лишь насупился, подумав об этом: последние события в обители вспоминать не хотелось. Видели бы его сейчас другие черти, покрутили бы пальцем у виска. Но Даниэль был другим: гордость и честь альфы он ставил выше пресмыкательства перед сильным. А может за это Архидьявол его и любил. Кто знает.       Даниэль продолжил читать:       «Я может и не писал бы тебе, зная, как ты ненавидишь письма, особенно от меня, но я обещал рассказать тебе историю твоего рождения. Так вот слушай.       Когда-то твой бедный отец нещадно влюбился. Не вздумай смеяться! Прям вижу твое лицо. Или ты думаешь, только дьяволы могут морочить голову ангелам? Нет, дорогой мой, ангелы встречаются еще те. Да они вообще бессердечные существа! А этот еще был из Высших. Не такого, конечно, скромного ранга, как Андриэль (этот мальчик еще слишком молод), а тот (мой возлюбленный) уже доставал макушкой до самых вершин Небес. И ему пришло время отправиться в Сонм Богов. Умереть, одним словом. Слиться с Небытием, с Брахмой, с Извечным — в общем, как хочешь, так называй. И что ты думаешь? Что на этот великий шаг отчаиваются только святые? Нет, милый мой. В Высшие Небеса идут и бездушные изверги. Фурии — вот они кто! Этот ангел разбил мне сердце, вывернул душу, я думал, с ума сойду от этой любви. Он сжег меня заживо. Мне горько и больно сейчас, но я до сих пор не могу перестать думать о нем.»       Дальше следовал ряд маленьких чертиков и сердечек — видимо, отец размышлял, прежде чем продолжить письмо, и рисовал в задумчивости; Даниэль даже почувствовал нежность к нему — не ожидал он подобной сентиментальности от своего грозного предка.       Но, впрочем, письмо продолжилось:       «Этот ангел был очень красивым. Само совершенство! Ни одного, даже маленького, изъяна не было в его внешности — сам идеал! А какие манеры, какая стать, какая величественная осанка. Настоящий небесный король! И это великолепное существо мне покорилось. Невероятно… Но я был наивен тогда, глуп в своем заключении: думал, что выиграл, чувствовал себя «на коне», а позже-то понял, что сам был повержен. Да как! Я обнаружил себя практически у его ног, целующим его руки, умирающим от его ласк, тающим от нежного взгляда, ловящим каждое слово, произнесенное этим ангельским голосом, как последний дурак. Я просто рехнулся тогда.       А позже мы несколько дней провели в совершенно безумных случках (эти слова были зачеркнуты) в безумной неге страстей, и в самый жаркий момент, когда я готов был выть от этой любви, он исчез. Испарился. Утром я проснулся один, и счастье рухнуло. Потому что я понял: он не вернется. Его больше нет. Нет среди нас — живых. А туда, куда он отправился, мне доступ никогда бы не дали. Вот так он ушел. Лишив меня разума, сна и покоя, сердца, души. Всего! Он все это нагло унес в своих нежных руках. Оставил мне только шлейф из искрящейся райской ткани — тонкий, прозрачный. И сам стал таким же. Призраком. Будто и не было ничего. Не было этой любви! И ведь знал, что так будет, знал, что уйдет, но перед этим, видимо, решил найти себе жертву и в последний раз вдохнуть бренную жизнь. И этой жертвой стал я. Я! Архидьявол! Позор. Унижение! Но страшнее всего, что я простил ему всё. И готов был на коленях стоять перед всей ангельской братией, только бы они вернули его. Я был зол. Разбит и несчастен. Я плакал! Впервые за многие тысячелетия, что я живу в этом мире, я вновь попробовал вкус своих горьких слез. Сын мой! Отец твой тогда лишился рассудка, как последний юнец из детского ангельского пространства. Мне стыдно сейчас. Но я ни о чем не жалею. Никогда я еще не был настолько любим, никогда меня не ласкали так сладко, с такой теплотой, с такой глубокой любовью, от которой хотелось — поверь мне — во весь голос рыдать. Но и сам я никогда не любил с такой нежностью, с такой упоительной страстью. И пусть всё — обман. А может и не обман, а просто Небесные интересы ангел поставил превыше личного — что, впрочем, и правильно — но эти волшебные дни я никогда не забуду. Их невозможно забыть.       Вот так, мой сынок. Я всё бы отдал (всё, кроме тебя, конечно), чтобы вернуть то время, но нет. Те несколько дней остались в далеком прошлом. Мой ангел исчез.       Событие это поразило меня хуже святого грома. Я долго сидел потом на берегу райского озера и просто молчал. Многие дни не пил и не двигался. Я погибал и хотел этой смерти. Но, увы, я был слишком силен, чтобы просто так умереть, и в итоге меня сморила усталость. Я упал и уснул, и, конечно, видел во сне любимого. Камни райского берега вновь окропили мои горькие слезы. Как же мне стыдно сейчас. Но я так любил его, мальчик мой. Как я страдал, если б ты только видел. Я стал обычным безумцем, признаюсь тебе, и уверен, ты меня понимаешь.»       Даниэль глубоко вздохнул: конечно, он понимал. Ангелы… Одним только взглядом они могут заставить тебя пасть на колени. За ласки их ты готов умереть! А если уж сердце их откроется для тебя, считай, ты попал в истинный рай ощущений. В объятья Всевышнего! И эту святую любовь надо беречь. Ведь далеко не каждому дьяволу она достается. Ее заслужить еще надо. А многие черти берут эти чувства обманом. И ангелы погибают потом. Такого кощунства Даниэль не понимал никогда. Но впрочем, к отцу подобное не относилось. Он хоть и жесток был, и очень суров, но ангелов уважал и вообще брать влюбленность коварством считал унижением. Это же самообман. А вот когда тебя любят по-настоящему, таким, какой ты и есть — вот этим можно гордиться. Так он воспитывал сына. И, похоже, не зря.       А письмо продолжалось:       «Но ангелы милосердны. Как бы бездушны ни были. И этот оказался таким же: он оставил мне дар. Когда я очнулся, рядом со мной сиял яркий огненный шар, а как только я взглянул на него, он раскрылся. В его середине лежал мой маленький ты — смуглый, рогатый мальчишка*, плод моей безумной любви. Мой сладкий сынок, такой сейчас жарко любимый.»       Даниэль покачал головой: «О, Господи…» Эта сентиментальность родителя могла довести до слез. Иногда он становился таким — тоже по известной причине. И в детстве, помнится, Даниэль молился на таких вот его любовников, которые могли сотворить с ним подобное чудо. Жаль только, что долго они не держались возле отца: всегда в конце концов наскучивали ему, он гневался, вышвыривал их, а потом сам же страдал. Но видимо, как Даниэль понял, он все время искал в них те чувства, которые потерял. Но разве найдешь такое даже в самом чудесном дьяволе? Это не ангелы… И здесь Даниэль печально вздохнул. Мысли об ангелах больно сдавили сердце. Фэнриэля не хватало ужасно. А дьявол пока даже представления не имел, как поможет ему. И спасет ли? Сумеет ли? Об этом думать вообще было страшно. Даниэль стал читать дальше, чтоб совсем не расстроиться.       Отец писал так:       «Я сказал «сейчас жарко любимый», потому что каюсь: оценил этот подарок не сразу. Вначале меня взяло зло. Во-первых, ты был полностью похож на меня. Ни одной черты любимого существа в тебе не было! И уверяю тебя, ангел сделал это нарочно, чтоб я «учился ценить душу — не внешность». Ты же знаешь этих святош, эти их вечные к нам придирки, что мы слишком падки на красоту. Но не важно. Уж сердце твое он точно вылепил из своих райских энергий. Поэтому ты и получился таким: дьяволом с ангельскими вибрациями, но увы, сердце твое от этого слишком хрупко. Тебе опасно влюбляться. А ты, похоже, с ума сошел от этого человека: земного отпрыска Андриэля. Нет, я понимаю тебя: он красив, нежен и мил, но береги свою душу. Эта любовь может тебя погубить. Найди себе лучше дьявола.»       Даниэль обернулся: Рэй так и лежал в постели, но уже на спине, спал с забавной улыбкой, рука его непроизвольно легла дьяволу на бедро. Даниэль погладил любимого по груди.       — Нежность моя… Какой же ты все-таки хорошенький… Да ради тебя и погибнуть не жаль… — Альфа сразу зашевелился, начал тихонько стонать, будто заволновался, тогда дьявол снова его усыпил, чтоб он отдохнул как следует — а волнующий момент встречи оттянулся еще ненадолго — но поскольку вечно Рэй спать не мог, Даниэль решил побыстрей дочитать послание.       А дальше там было так:       «Но, впрочем, не думай, я не лезу в твою личную жизнь и не лез никогда. Даже когда ты сбежал, я принял твой выбор. Хотя мог бы тебя найти, если уж сильно приспичило бы. Но впрочем… Ладно, мне придется признаться: я не сдержался и вложил в тебя часть своей сути, пока мы миловались в раю. Теперь ты накрепко связан со мной и больше тебе не скрыться. Представляю твое лицо. Ладно, не злись, я обещаю, что не буду искать тебя. Ты просто запомни: если тебе будет плохо, знай: у тебя есть отец. И — Проклятие Ада! — не забывай об этом. Далеко не всем так везет.»       Даниэль отбросил письмо: «Черт!» Все-таки он попался. И ведь чувствовал, что что-то там шло не так! Но как воспротивиться? Отец был слишком силен — и надел на него ошейник. Проклятье! Этого следовало ожидать! Даниэль уронил голову на руки, обреченно провел ладонями по лицу, расстроенно отвернулся, но потом взглянул на послание уже с некоторой нежностью:       — Сволочь ты… — он поднял листок. — И всегда таким был…       Ведь дьявол любил отца, и как ни крути, а такое внимание с его стороны конечно же ему льстило. И все же чувства были двояки: с одной стороны есть чем гордиться, но вот с другой…       Он стал читать дальше. А что было делать? Деваться-то пока некуда. Но позже надо будет придумать, как оборвать поводок. Эта мысль немного утешила, а письмо продолжалось:       «Но я отвлекся. О твоем рождении я тебе рассказал. А теперь о дальнейшем, и это будет что-то вроде раскаяния. Я хочу, чтоб ты знал: когда я увидел тебя, то бешено разозлился. Не любовь, а ненависть стало моим первым чувством к тебе. Я даже хотел утопить тебя в святом озере, но что-то остановило меня. А от этого ненависть лишь усилилась. И все же я забрал тебя во дворец. Там ты очнулся, привык к нашему миру, но по-прежнему продолжал меня раздражать. Я надеялся, что ты умрешь — ведь первые дни проявления для чертенка очень опасны, а я тебе никак не стал помогать. Но ты выкарабкался. И выжил. Сам научился дышать, ходить, ориентироваться. Потом попросил вина. Тут я опять подумал тебя отравить, но снова не смог. И в итоге смирился, что ты будешь жить у меня и терзать мою душу. Потому что от тебя исходил такой мучительный ангельский свет, что мне хотелось вопить. Он рвал мое сердце. И позже я всеми усилиями пытался выбить его из тебя, но не вышло. Свет становился лишь ярче, будто нарочно, — а мне становилось больней. Поэтому каждый раз, избив тебя до полусмерти, я сам же страдал, а ты… ты прощал меня, словно ангел, и даже жалел. Я знаю это, хоть ты и смотрел на меня волчонком, но жалел и любил. Потому что иначе не можешь, таково твое сердце, таким тебя сделал твой папочка, и я был не в силах тогда что-либо изменить.»       Даниэль глубоко вздохнул. Он помнил, как бесился отец. Особенно когда сын стал созревать, а это у дьяволят происходило довольно быстро, и от Даниэля стал исходить упоительный запах, которого он сначала не понял, но потом ему объяснили, что так пахнут травы в раю. И даже подмешавшийся позже вкус благовоний Ада не смог перебить эту небесную благодать. Она и бесила отца. Он просто зверел от ярости, и сыну доставалось за всё: за малейший промах, за меленькую ошибку, за одну только жалкую тень непослушания, и в итоге родитель срывался и избивал его так, что мальчик терял сознание. А Архидьявол потом закрывался в своих покоях и замолкал на несколько дней.       Даниэль за это время, конечно, регенерировался, слуга приносил ему целительное вино, выхаживал, но жалеть и не думал — за это хозяин грозился жестоко убить, и слуги боялись даже сочувственный взгляд кинуть на маленького чертенка. Да и не особо-то они были жалостливые — дьяволы ведь есть дьяволы — а Даниэль так нуждался в любви. Ну хоть в ком-то родном рядом, и поэтому, несмотря на обиду, он все равно тянулся к отцу, шел к нему, плакал под дверью, царапаясь в спальню, рискуя быть снова избитым, и даже получал иногда, но в конце концов отец открывал ему, брал его на руки и прижимал наконец к сердцу.       Потом они долго лежали в постели или сидели в кресле возле камина — молча, не шевелясь, много часов — и Даниэль засыпал, хоть сердце отца билось так напряженно, что от этого снились страшные сны. И все равно рядом с ним становилось тепло, пусть и по-прежнему страшно. Но страшно не от того, что кругом возникала тяжелая тишина и по стенам ползали всякие астральные гады, а от того, что близость с отцом — хоть такая — может в момент прекратиться. И она прекращалось: Архидьявол резко вставал, откидывал сына, отворачивался от него, как от самого неприятного существа на всем белом свете, и назначив ему время следующих тренировок (очень раннее утро, как и всегда), грозил наказать за малейшее опоздание и уходил. Вот так все кончалось: нежность, больше правда похожая на сдерживаемую ярость, полностью иссякала, опять наступал холод и отчуждение, обида и боль, но плакать мальчишка не смел — за слезы его били жестоко. Поэтому приходилось их обреченно глотать. Вот так он и жил, пока не повзрослел наконец и не затолкал свое желание быть любимым поглубже в сердце.       Ужасно…       «Ужасно, ты прав», — отец будто читал его мысли. — «Но ужасно не то, что я ненавидел тебя, а то, что не понимал, как на самом деле любил. Любил больше жизни! Может это станет утешением для тебя, а мне — хоть каким-то прощением. Я каюсь, сынок, и не стыжусь этого. Меня так тянуло к твоей душе, потому что она сплошь состояла из энергий любимого, но боль и гнев на него из-за нашего расставания заставляли меня звереть. Я противился чувствам, мстил, но мстил-то тебе, а это было в высшей степени глупо. Ведь ты — это самое дорогое, что осталось у меня во Вселенной. Но понял я это лишь когда ты сбежал. Я думал, умру в тот день. Я выл на все луны, словно раненый зверь. Это было даже больнее, чем расставание с любимым. Хотя ведь я знал заранее, что ты в итоге не выдержишь. И даже надеялся от души, что сбежишь ты прежде, чем я убью тебя в один из своих приступов ярости. И все же я рад, что ты выдержал все испытания и остался собой. Ты очень силен. Ты не сломался. Я горжусь тобой, сын. Ты воистину мой родной отпрыск! И именно ты станешь следующим Архидьяволом. Не скоро, конечно, — ты еще слишком молод, — но станешь. Поэтому я не дам тебе умереть. Ты связан со мной. Ты — моя кровь. Я сам готов умереть за тебя! Вот так-то, мой мальчик, и это было всегда. Даже в твоем горестном детстве твой отец тебя безумно любил. Знай это и, если можешь, прости.       Проклятье! У меня даже глаза увлажнились. Что ты сделал со мной?! Я готов тебя придушить!»       Даниэль рассмеялся, хотя и в его глазах тоже стояли слезы — он очень растрогался. А еще испытал гордость: столько приятных слов, да каких! «Я горжусь тобой, сын.» И ведь отец не лукавил — он всегда говорил, как есть. С ума можно было сойти…       Но на этом письмо обрывалось — отец, похоже, на что-то отвлекся: дальше следовала лишь спешная приписка:       «Андриэль приходит в себя, поэтому писать прекращаю. Он потерял сознание, когда переправил тебя — видимо, слишком сильно переживал. Но я успел его подхватить и отнес в домик. Архангел с нас глаз не спускает — думает не иначе, что я изнасилую его подопечного, пока тот без сознания. Чтоб я так унизился! За эти мысли придется с ним поквитаться. Может попозже. Заодно разомнусь. Архангел единственной, кто мне здесь ровня. Остальные слишком уж нежные, в том числе и целители — ну просто цветы. Не с ними же драться, а мне очень хочется.       Короче, мой сын, я все тебе рассказал. Хотел бы еще написать, но времени нет. Прощаюсь. Надеюсь на встречу. И помни: мой дворец всегда открыт для тебя. Придешь добровольно, сделаешь меня самым счастливым на свете, и чем чаще ты будешь являться, тем я буду нежней. Честное слово. Клянусь. Я просто скучал, а от голода я зверею. Тебе ли не знать. И на этом заканчиваю. Целую тебя в твои сладкие губы. Трудись, выполняй свою миссию, а если что, я всегда помогу.       И кстати! Этот твой Ромуэль, чертов подонок! Если б я знал, что он держал тебя взаперти. Как ты терпел? Не мог что ли придушить его ночью? Жалел небось, как всегда. А ведь этот мерзавец мне должен. Его счастье, что он ускользнул от меня. Но я запомнил его. Придет время, я лично его прикончу. Пусть только закончит дело. И я убью его сам. Потому что ты вряд ли справишься, опять ведь спустишь ему все его козни. А всё твое дурацкое милосердие! Избавься хоть от части его, и жить станет легче.       Люблю тебя.       Твой страстный отец.»       Даниэль улыбнулся. Как же стало тепло на душе. Ох, если бы в детстве услышать такие слова, он бы умер от счастья. Но все же расслабляться не следовало: настроение отца могло измениться в любой момент, и он мог выкинуть что угодно. Поэтому встречи с ним лучше было бы избежать. И тут Даниэль вспомнил о Снежном дьяволе. Вот уж кому точно не следовало пересекаться с отцом. Даже стало жалко беднягу: Архидьявол всегда исполнял свои обещания. Интересно, что у них там за счеты? Нда уж… У Даниэля сразу сработал инстинкт: защитить слабого. Хотя он не стоил того. Но посмотрим…       Ромуэль, кстати, не подавал признаков жизни всю ночь. С чего бы это? Неужели и правда сбежал? Проверить что ли?..       Дьявол поднялся с кровати, осторожно открыл дверь и прислушался. Запах Снежного черта, конечно, витал в квартире, но это вовсе не значило, что он находился тут. Даниэль осмотрел гостиную, другую комнату, глянул на кухню, хотя там Ромуэлю точно нечего делать. В тепле и с чашкой кофе в руках? Да он бы просто растаял. Но что он сейчас находился где-то поблизости — это вполне ощущалось: помимо запаха в комнате витала прохлада. И вела она все-таки в смежную спальню. Даниэль наконец догадался заглянуть под кровать. Ромуэль так и лежал там: голый, лохматый, криво обстриженный, на холодном полу, но спал беспробудным сном и даже посапывал.       Дьявол покачал головой.       — Ну и спрятался… Думаешь, это спасет тебя от расправы? Вот сейчас выну тебя за волосы…       Но делать он это не стал — не хотелось, да и злость куда-то исчезла: уж больно жалким выглядело это несносное существо. Хотя, если Фэнриэль пострадает… Даниэль покачал головой: тут и услуги отца уже не понадобятся.       — Молись, чтоб этого не случилось… — дьявол показал спящему Ромуэлю кулак. — Иначе убивать буду медленно. И Архидьявол тебе покажется ангелом…       Он встал и направился в спальню. Мертвая тишина в доме уже надоела. Кое-кому уж точно пора бы проснуться.       Дьявол залез на постель, подмял под себя альфу, поцеловал его в нос, в лоб:       — Вставай, мой малыш… — шепнул он ему в губы. — Просыпайся, сладость моя… — И Рэй подскочил, как ошпаренный.