Космические драбблы

Кирзавод стоял на самой окраине города. Бывший кирзавод. Там когда-то обжигали кирпичи, говорил дед Ксюхе. «Кир» — значит кирпичный. Если ехать на автобусе-«шестёрке» до конечной, остановка и будет «Кирзавод». Над ним всегда будто висела какая-то туча, даже в самый ясный день. От него ничего не осталось, только бугры — бывшие печи, это тоже дед рассказывал. Печи закопали, и получились бугры, наполовину из глины, наполовину из битого обгорелого кирпича, золы и шлака. Цветом красно-коричневые, совсем как солнце на закате или запёкшаяся кровь. Откуда Ксюха это знала, она деду не рассказывала. Просто она с Саньком после школы приезжала туда на раздрызганном, утробно ревевшем автобусе. Иногда — «зайцем», иногда за шесть копеек, оставшихся от денег на завтрак. Не съела булочку — вот тебе и билет на «шестёрку». Смешно — шесть и шесть. И цена смешная. Разве бывают такие цены? Но ведь были же. И ещё по шесть копеек на обратный автобус. Или зайцем. Кондукторши были добрые, делали вид, что не замечают. Они с Саньком, волоча свои расплющенные облезлые портфели, выпрыгивали из автобуса и торопились к буграм. К кирзаводу. Почти не разговаривали. О чём говорить? Они знали, куда идут и зачем, и это была их тайна. Ксюха на ходу торопливо переплетала жидкие рыжие косицы, зажав под мышкой портфель. Она хотела выглядеть аккуратней перед тем, как нырнуть под землю, в жерло бывшей печи. Санёк терпеливо ждал, не предлагая подержать портфель. Однажды предложил, но Ксюха зло огрызнулась, и он теперь молчал. Они долго шли по заброшенной дороге — две маленькие фигурки, которые Ксюха будто видела сверху: мальчишка в синем пиджачке и брюках, пузырившихся на коленях, и девчонка с рыжими косицами, выросшая из своей коричневой с чёрным фартуком формы. С красными пионерскими галстуками, с замызганными портфелями в руках. Дорога по обочинам заросла ржаво-серым бурьяном, почти в их рост. Будылья бурьяна качались на ветру, но, как только Ксюха и Санёк подходили к кирзаводу, ветер стихал. И всякие звуки исчезали тоже — галдёж воробьёв в кустах, отдалённый звонкий стук молотка по железу, гул самолёта над головами. Словно Ксюха и Санёк остались совсем одни в этом мире — последние люди на Земле. Они спускались в овраг — туда, где глинистый козырёк нависал над зевом, над чревом закопанной в землю печи, лезли внутрь поочерёдно. Так это было и в самый первый раз — ещё летом, в августе. Они просто играли тут, интересно же. Они были будто бы красные разведчики-партизаны, воевавшие в этих местах. Или наши космонавты на неизвестной планете. Их космический корабль потерпел крушение, и теперь они осваивали новую планету. Изучали. Это Санёк впервые сказал: «А поехали на кирзавод». И у него даже нашлись в кармане целых пятьдесят копеек. Они тогда везде ходили вместе. Дружили. Сейчас сказали бы — тусили. И во Дворец пионеров, и в кинотеатр «Тридцать лет Октября». И вот на кирзавод. Когда они впервые нырнули под глинистый красно-коричневый козырёк, нависающий над чёрным печным зевом, им вдруг стало зябко и страшно. Они безмолвно переглянулись, и Санёк дёрнул головой в сторону — уйдём, мол. Но Ксюха не послушалась. Любопытство пересилило, и она, не щадя коричневых нитяных колготок, собравшихся на коленках в гармошку, нырнула в щель первой. А там было прохладно, свежо и что-то пело. Пело прямо у неё в голове. И этот голос — не женский, не мужской, не детский, ничей — без слов выводил мелодию, какой Ксюха никогда не слыхала раньше. Она чуть повернула голову и в неясном колеблющемся свете увидела остановившиеся, будто остекленевшие глаза Санька, тоже съехавшего по глине вниз и плюхнувшегося рядом. Оно им пело. Только им, больше никому. Когда они выбрались из печи и вернулись на конечную «шестёрки», солнце уже садилось за рыжие сопки на горизонте. Но дома их даже не ругали. Мама с папой как бы и не заметили, что Ксюха вошла, будто она была в шапке-невидимке. Она растянулась на кровати в своей комнате, не переодеваясь. Мама заглянула в дверь и рассеянно спросила: «Кушать будешь?» — не заметив Ксюхиных грязных колготок и помятой формы Ксюха не говорила с Саньком о том, что произошло на кирзаводе. Они просто начали ездить туда — когда раз в неделю, когда два. Они уже не могли без того, что пело у них в головах. Когда ударили морозы, выпал снег и по тротуарам заскользила позёмка, Ксюха забеспокоилась. Она впервые заговорила с Саньком про кирзавод: — Мы там замёрзнем. Всего три слова. И больше ничего объяснять не пришлось. Санёк взглянул на неё затуманившимися глазами и коротко ответил: — Там будет тепло. И правда, там стало тепло, даже жарко. Будто бы печь снова топилась. И лазить в её распахнутый зев оказалось легче по льду и снегу, чем по глине. Ш-шух — и ты уже там, как с горки скатился. Они с Саньком теперь не катались с горок, не носились по двору с другими, играя в снежки, как когда-то. Они или ходили на кирзавод — теперь раз в неделю, — или делали уроки и читали запоем. Они быстро стали отличниками при такой нагрузке. Дома и в школе этому удивлялись, а потом перестали. Ксения Воронова и Александр Петелицын — ещё два отличника в школьной копилке, это же хорошо, в гороно будут довольны растущей цифрой. Наступила весна, дорогу развезло. Ксюхе купили новое голубое демисезонное пальто, она его сразу угваздала в овраге, потом кое-как отчистила дома, но мама опять ничего не заметила. Когда она смотрела на Ксюху, возвращавшуюся с кирзавода, взгляд у неё становился таким же затуманенным, как у Санька. Словно она смотрела куда-то ещё, а не на Ксюху. — Я что-то совсем не слышу, чтоб ты смеялась, — однажды с грустью сказал Ксюхе дед. — А зачем? — спокойно спросила она в ответ, зажав большим пальцем страницу в учебнике физики за шестой класс. Она выпросила учебник у библиотекарши, Ираиды Львовны. Та умилилась, хотя сказала, что Ксюха ничего не поймёт, она же в четвёртом. — Я хочу всё понимать, когда физика начнётся, — объяснила ей Ксюха. То, что пело у них в головах, будто крепло, но в конце мая, когда на сопках зарозовело кружево багульника, над окраиной вдруг встало зарево. — Кирзавод горит, — спокойно сказала мама, поглядывая в окно и продолжая ловко переворачивать оладьи на старой чугунной сковородке. Ксюха поперхнулась чаем и надрывно закашлялась. — Да нечему там гореть, — удивился дед, аккуратно сворачивая свежий номер «Литературки». Мама пожала плечами и снова посмотрела в окно, за которым пламенело багряно-жёлтое зарево: — Но горит же. Ксюха с Саньком в школу не пошли, встретились на остановке «шестёрки», а потом отчаянно, задыхаясь, побежали по скользкой дороге к печи. Оврага не было. Глинистого козырька над печью не было. Печи не было. Всё это место стало чёрным, будто обуглившимся. В стороне ветер покачивал жёлтые высокие будылья. Наконец-то стал слышен его свист. И чириканье воробьёв в зазеленевших листьями кустах. И далёкий высокий гул самолёта, пролетавшего над авиазаводом. Но никто больше не пел. Ксюха скорчилась на земле и заплакала. Санёк присел рядом и принялся неловко гладить её по голове, по сбившейся косынке и смятым косицам. Она его не отталкивала, обняла и прижалась, уткнувшись мокрым носом в сукно пиджака. Всё кончилось. — Оно улетело, — серьёзно сказал Санёк, совсем как фрекен Бок в мультике про Карлсона. Они одновременно задрали головы и посмотрели на небо, где медленно таял перистый белый след самолёта. Через три года по результатам Всесоюзных олимпиад их пригласили в новосибирскую ФМШ. Окончив её, Ксюха осталась в Новосибирске, поступив в НГУ, Санёк же уехал в Москву, в Бауманку. Про кирзавод они никогда и никому не рассказывали.