Космические драбблы

До таких мест на Севере доходили тогда наши шхуны, где уже и граница с Советами пролегала. Только пограничникам русским, как и япошкам, в те годы не до нас было, не до браконьеров. Большая война всем в спины дышала, и началась она ровно через пять лет. Только не там, не на Тихом океане, а в Европе, но нам, янки, до Европы тогда было, как до одного места. Вот Пирл-Харбор и всё, что потом стряслось, — совсем другое дело. Правда, сейчас, с этими разоблачениями газетными, говорят, мол, и Пирл-Харбор-то был провокацией нашей собственной разведки. Не знаю, не знаю. Как по мне, так Большой Фрэнк, президент Франклин Рузвельт то есть, на такое дерьмо неспособен. В отличие от следующего, Грязного Гарри, приказавшего сбросить «Малыша» и «Толстяка» мирным япошкам на головы. Вот Большой Фрэнк никогда бы так не поступил, не отдал бы такого приказа. Я так считаю, но на самом деле это всё политика, в ней простому человеку, такому, как я, что-то утверждать нет резона. Страшное это дело, политика, и все, кто ею занимается, после смерти сгорят в аду. Часто я думаю, что и мне гореть в аду за то, что я тогда там, в Арктике, сделал. Лежу по ночам и думаю, думаю, вспоминаю, как всё это было. Спать не спится и от этих мыслей, и от того, что меня ревматизм замучил. На коленях, локтях, на пальцах шишки выросли, и пальцы совсем скрючило, ложки со стола не взять. Если б не моя Дайана, дочка моя, которая со мной осталась, не знаю, что бы я делал. Ревматизм этот проклятый я из арктических широт и привёз, ясное дело. Когда ты молодой здоровенный лось, ты и не представляешь, что через каких-нибудь сорок лет тебя в дугу скрючит. Потому что молодые живут одним днём, жадно его глотают, как разведённый спирт. А чем ближе к старости, тем больше задумываешься, сколько же тебе ещё осталось коптить белый свет, и каждый день драгоценен, ты его цедишь по глоточку и радуешься, если встретил новый рассвет в своём уме и в памяти, пусть и с ревматизмом. Размышляю я по ночам ещё и о том, были ли они мертвы, те люди, которых я увидел лежавшими в арктических льдах. И были ли они вообще людьми. Мне думается, нет. Хотя по виду — ну совсем как люди. Пусть даже времени на то, чтобы это осознать, у меня там очень мало было. Зашли мы тогда на своей «Глории» выше, чем намеревались. Наш кэп, если чуял добычу, не осторожничал. Били мы и косатку, и тюленя, а тогда вот пошли за моржом. Вышли из Поркьюпайн-бея с запасом провизии на три месяца, и вот уже второй месяц был на исходе. В трюме и бочки с ворванью, и тюленьи шкуры скопились, всего хватало, но мы упорно поднимались всё выше — с риском, что «глорию» затрут льды. С Арктикой не шутят. Что наша — скорлупка в ладонях ледяных морей? Сомкнутся ладони, и скорлупка хрустнет — убежать не успеешь, да и куда бежать, вокруг мили и мили сплошных ледяных торосов, и морозы такие, что плевок на лету замерзает, падает на землю ледышкой. На несколько дней продлить агонию, и всё. Ну, если Господь будет милостив, пошлёт эскимосов в своих каяках, но это вряд ли. Идём мы, значит, всё выше. Морозы всё круче забирают, свободной воды всё меньше. На что уж мы ко всему привычные были, но начали потихоньку роптать. Добыча есть, а всех денег всё равно не заработаешь и на тот свет с собою не возьмёшь. Кэп наш будто услышал тот ропот либо кто-то из старших ему донёс, но только отдал он команду поворачивать назад. Вздохнули мы облегчённо, но радоваться рано было — пришлось свободную воду, то бишь полыньи искать. А кругом — сплошные торосы, сверкают на солнце так, что глазам больно. Тогда меня, как самого молодого, послали на мачту сидеть, задницу морозить. Посижу сколько-то, и вниз, горячим чаем с каплей рома, отпаиваться. Потом опять наверх, как на насест. Тот айсберг я первым и углядел. Огромная ледяная гора, втрое выше нашей скорлупки. Старпом по приказу кэпа снаряжает вельбот, чтобы, значит, с вершины этой громадины свободную воду отыскать. И я сызнова — вперёдсмотрящий. — Стиви, на тебя вся надежда, — говорит старпом и вручает мне бинокль. По узкой полоске воды вельбот подошёл к айсбергу. Обвязался я верёвкой, взял кирку и полез наверх по его ледяному боку. Ребята внизу остались. Я вот думаю — будь я не один, всё могло и по-другому обернуться. Добрался я доверху, там солнце припекает так, что я даже капюшон кухлянки откинул, смотрю в бинокль через тёмные очки— в самом деле, в трёх румбах на зюйд-зюйд-вест сверкает расходящаяся тёмная глубокая вода. Туда, значит, нам надо. Повернулся, чтобы ребятам это проорать, да так и онемел. Потому что на верхушке айсберга, под тонким слоем прозрачного льда, рядами лежали трупы. Совершенно голые, как червяки. Мужчины и женщины. Как я всё-таки не заорал с перепугу, сам удивляюсь. Стою и только рот разеваю, будто рыба на песке. Голос напрочь пропал, а сердце гремит, как горошины в погремушке. Потом чуть отдышался, сделал несколько шагов и понял, что эти голые не подо льдом лежат, а под каким-то стеклом вроде плестигласа. Сейчас я бы сказал — пластик. От каждого из них наверх идут проводочки, от ушей, от носа и рта. Каждый из мертвяков ими аккуратно опутан. И сквозь плестиглас эти провода наверх выходят — к круглым, сверкающим на солнце маленьким пластинкам. Диаметром примерно в дюйм. Я пригляделся и понял, что пластинки эти — золотые. Стою как дурак, и только думаю — золотые или нет. Старпом снизу от вельбота, зычно орёт и матерится: — Стиви, так-перетак! Майна! Майна! Вниз, значит. Тут у меня и вовсе в башке и в глазах помутилось. Дёрнул я с ближайшего мертвяка пластинку и с того, что рядом, — ещё одну. И ходу, ходу вниз. Как я себе шею не свернул, спускаясь, ума не приложу. Старпом меня увидел, понял, что я не в себе, больше ругаться не стал. Ну, а я ему только и сказал, молл, в трёх румбах на зюйд-зюйд вест — чистая вода. И всё. Почему про мертвяков смолчал? Да вот сам не знаю. Вернее, вру. Знаю. Потому что я бы тогда без золота остался, а золото это оказалось самое настоящее. Я потом пластинки те одному прохиндею отнёс, да не в Поркюпайн-бее, бери выше, в Анкоридже. Выручил я за них две тысячи долларов, по тысяче за каждую, тогда это большие деньги были. Положил их в банк и на какое-то время думать забыл про этих мертвяков во льду. А сейчас вот всё думаю. Фантастику всякую по телевизору смотрю. Кто были эти мёртвые люди? Русские? Инопланетяне? И мёртвые ли? Мне кажется, нет. Мне кажется, их там оставил кто-то в ожидании чего-то, вот только чего? И ещё я думаю, что тех двоих, с кого я золотые пластинки снял, я, почитай, этим убил. Ведь не зря же там так всё было устроено. И сны мне снятся такие: я с мёртвых золота рву, а они глаза открывают, чёрные глаза под слюдой плестигласа, и смотрят прямо на меня. Вот помру и узнаю тогда, кто это был. Надеюсь, что узнаю.