Петрикор / Petrichor

      Это поразительно, но едва мы приземляемся в Орегоне, нас встречает льющий как из ведра дождь. Как же хочется поныть из-за погоды, но вместо этого я покорно плетусь за своим новым опекуном через весь аэропорт. Терминал просто огромнейший, и в этой толпе, среди бурной болтовни и катящихся отовсюду тележек с багажом, я чувствую себя потерянной. Я отвлекаюсь на проходящую мимо женщину с золотистым ретривером, и Бен дёргает меня за край пальто.       — Эй! — огрызаюсь я. — Повежливей!       Он хватает меня за руку.       — О, это ещё цветочки — я буду держать тебя за ручку у всех на виду, как маленькую девочку, — в его тёмных глазах блестит огонёк, и он пытается, хоть и тщетно, скрыть улыбку. — Но это лучше, чем какой-нибудь детский поводок, верно?       — Я никого здесь не знаю, и никто не в курсе, что мы родственники, — резко говорю я, — так что ты похож на большого старого ПЕДОФИЛА!       Последнее слово я чуть ли не выкрикиваю, привлекая взгляды окружающих. Неловко засмеявшись, Бен обхватывает меня за голову и зажимает мой рот ладонью. Его рука почти полностью закрывает мне лицо. Я начинаю шипеть и дёргать его за пальто, продолжая идти.       — Ох, племянница! — громко восклицает Бен, всё ещё смеясь и прижимая меня к себе. — Ты такая актриса! Следующая Карлин, не иначе! — он крепко держит меня, пока я пытаюсь вырваться. Перестав, наконец, ржать, Бен понижает голос и заговорщически произносит.       — Выставлю тебя на продажу на Крейглист.       Я лижу его пальцы, на что Бен бормочет: «Твоя мать делала вещи и похуже». Мы пересекаем аэропорт и выходим на стоянку, где нас ждёт чёрная Ауди. Бен смеётся, когда я тупо шлёпаю его по плечу, и открывает передо мной пассажирскую дверь. Какой же урод.       Машина пахнет как новая. Безупречные кожаные сиденья, наверное, она даже чище, чем реально новая тачка. Пока Бен складывает чемоданы в багажник, я осматриваюсь и открываю бардачок, чтобы поглазеть на содержимое. Внутри я нахожу руководство по эксплуатации, бумажные платки и… кабельные стяжки? Я с недоверием разглядываю разноцветный хлам, когда Бен садится на водительское сиденье.       — Для чего они нужны? — спрашиваю я, взяв зелёную штуку.       — Для убийств.       Я поворачиваю голову, глядя на него широко раскрытыми глазами, и тут же хмурюсь, когда он начинает смеяться. Бен заводит машину и, качая головой, включает задний ход.       — Тебя пиздец как легко развести, — вздыхает он. Бен смотрит в камеру и сдаёт назад. — Я связываю ими свои рукописи. И запястья трупаков, когда бросаю их в багажник.       — Да иди ты нахуй! — огрызаюсь я, бросив стяжку назад в бардачок, и скрещиваю на груди руки.       Он продолжает смеяться, переключая передачу.       — Собираешься дуться? Если так, то по магазинам не поедем.       Хм… Мне нравится ездить по магазинам. Я приподнимаю бровь, косясь на Бена, но полным вниманием его не удостаиваю. Он включает вторую передачу и поджимает губы, будто старается надо мной больше не ржать.       — По магазинам, говоришь? — Я разглядываю ногти. — Что… прям по разным магазинам?       — Где есть шмотки и всякие штуки для спальни.       Хм. Мне и правда всё это нужно. Я вздыхаю и перекидываю волосы через плечо, нацепляя на лицо огромную невменяемую улыбочку. Бен строит такую же в ответ, и мы оба начинаем смеяться. Правда — почему мы до этого никогда не встречались? Он же такой забавный.       Сначала мы заезжаем в «Bed Bath & Beyond». Я выбираю спальный комплект с белыми простынями в цветочек, подушки и всякие безделушки для украшения стен. Бен опирается на тележку и отпускает глупые комментарии о каждой мелочи: «Красный коврик? Ты проститутка девятнадцатого века?» или «Пляжная картинка не по фэн-шую, Рей» — словно это его обязанность. Он несколько раз проверяет свой мобильник, пока я яростно отстаиваю каждую выбранную вещь.       Это всё, что мы можем осилить, поэтому решаем поехать домой к Бену, вернее, к нам домой, а за одеждой отправиться завтра. Я, чуть ли не до потери пульса, благодарю его, на что он лишь отмахивается.       Мы едем под сильным ливнем по мрачной чёрной дороге, минуя высоченные сосны и секвойи. По пути я вижу не так уж и много домов, а за несколько миль до дома Бена вообще не встречаю ни одного. Тёмная извилистая дорога заворачивает в дремучие леса, как в фильме ужасов. Я смотрю в окно и вскрикиваю при виде светящихся жёлтых глаз, наблюдающих сквозь деревья.       — Волки, — небрежно произносит Бен. — Здесь много кто водится: кугуары, медведи.       — Прекрасно, — я откидываюсь назад, крепко сжимая кулаки. — Им, поди, нравится наведываться к тебе в гости?       Он качает головой.       — Нет. Они занимаются своими делами, — его губ касается улыбка, и он потирает нос. — Я скармливаю им мёртвых…       — Да иди ты в жопу.       Бен лишь хихикает.       Мы подъезжаем к аккуратному бревенчатому коттеджу, похожему на те, что стоят в глуши Мэна. Он огромный. Веранда охватывает большую площадь, а жуткого вида деревья покачиваются от ветра и дождя. У фасада разбит милый садик, хотя благоустройства тут явно не хватает.       Бен заглушает двигатель и взмахивает руками.       — Та-дам! Впечатляет?       Я пожимаю плечами, забирая сумку.       — Нет.       Он помогает мне занести вещи внутрь. Шастая по дому, я забредаю на кухню, обставленную техникой из нержавейки, захожу в столовую, а потом — в гостиную. Повсюду расставлена мебель в коттеджном стиле, из той, что встречается в причудливых курортных отелях — вся в принтах с оленями — и тому подобные штуки. Понятно, что всё это создавалось для уюта, но по факту имеет совершенно обратный эффект. Наверняка Бен просто заплатил кому-то за внутренний дизайн дома, потому что своими руками он тут явно ничего не делал.       Бен ведёт меня наверх, на второй этаж, где расположены три спальни и две ванные комнаты. У меня своя спальня, у него — своя, а внизу — санузел с унитазом и раковиной. Он толкает локтем дверь и прислоняется к ней, ожидая, когда я войду в свою новую огромную комнату с видом на лес. Под босыми ступнями скрипят полы, сделанные из тёмной древесины. Я встаю возле балкона и вглядываюсь в темноту с болью в груди.       — Здесь всегда так мрачно? — обречённо спрашиваю я, готовая вот-вот разрыдаться, хоть и стараюсь не поддаваться эмоциям.       Бен скользит ладонями по моим плечам и сжимает их.       — Солнце всегда возвращается.       Я безразлично киваю и вытираю слёзы, стекающие по моим щекам. Бен не говорит ни слова, лишь крепко обнимает меня, и я начинаю отчаянно реветь впервые за всю неделю. Дождь успокаивает. На заднем дворе у него есть бассейн — и это круто. Бен такой высокий и огромный, что я вполне могу показать ему, как я, блять, схожу с ума из-за потери родителей. Это, сука, несправедливо.       Цепляясь за его плечи, я всхлипываю.       — Это несправедливо!       Жизнь вообще несправедлива. И никто не скажет тебе в лицо, что это не так.       Бен тоже не говорит. Он обнимает меня, пока я кричу, рыдаю и топаю ногами. Я не хочу жить в грёбаном Орегоне — я хочу жить в Мэне с родителями, хочу вернуть свои старые вещи, хочу, чтобы мама разбудила меня, прыгнув ко мне на кровать. Что, если я забуду её голос или аромат духов? Что, если я забуду смех папы и его глупые шутки?       Я плачу до тех пор, пока не начинаю уже задыхаться. Я чувствую себя невесомой, словно пёрышко на ветру, рядом с неподвижным, будто секвойя, Беном. Он подхватывает меня, когда я падаю без сил, и, пройдя по длинному коридору, уносит в другую спальню. Я шмыгаю носом, как жалкая девчонка, и, прижимая руки к его груди, закрываю глаза. Я так устала. Я скучаю по маме и папе.       Бен откидывает простыни.       — Спи здесь. А я приготовлю тебе постель и пристрою твои ужасные украшения.       Я выдавливаю из себя улыбку, и, икнув, начинаю смеяться.       — Придурок.       Он помогает мне укрыться серым одеялом, и — о, боже! — гладит по руке, прежде чем уйти. Мои глаза так распухли от слёз, что я даже не могу толком разглядеть комнату. Я всхлипываю и снова плачу — это, видимо, и отправляет меня в царство снов. Дождь барабанит по раздвижной стеклянной двери, пока я засыпаю, и мне снится, как Бен возвращает меня в Мэн.       Я скучаю по маме и папе.       Но их здесь нет. Я просыпаюсь от этого печального осознания, как и всегда, только на этот раз в огромной кровати своего дяди. Здесь тепло и мягкие простыни, но холод и одиночество не покидают меня. Родители никогда не вернутся.       Комната Бена украшена так же скудно, как и остальная часть дома. Я оглядываюсь, вылезаю из постели и тру ото сна глаза. Здесь всё те же деревянные туристические штуки, видимо, от того же человека, который украсил и первый этаж. Зевнув, я спускаюсь вниз в поисках своего нового «папы» и замечаю его сидящим на кухне за барной стойкой.       Он оглядывается на меня. На нём треники и серая футболка, а между губами зажат кусочек бекона. Он указывает на стеклянную дверь, всё ещё покрытую капельками дождя, но над деревьями уже возвышается солнце, заставляя капли искриться на свету.       Я закатываю глаза.       — Ага, ну и что? Дай мне похандрить.       — В сторону хандру, — говорит он, возвращаясь к своему ноутбуку. — Там бекон и яйца, можешь сделать себе тосты. У меня только ржаной хлеб, потому что мне тридцать три, и это то, что едят старики.       — Ты не старый, — я втыкаю в тостер два ломтика хлеба и кладу в тарелку омлет с шестью кусочками бекона. — Лея и Хан старые.       Бен пожимает плечами и едва ли смотрит на меня, когда я усаживаюсь рядом. — Верно. Хочешь сока или ещё что-нибудь?       — И так нормально.       Мы сидим в тишине. Я уминаю свою еду вместе с четырьмя тостами, пока Бен потягивает кофе и смотрит на меня со смесью очарования и отвращения. Можно от них и отказаться — папа всегда так говорил. Мама тоже была большой любительницей пообжираться.       В ответ я сверлю Бена глазами.       — Что? — спрашиваю я с набитым ртом.       — Ничего. Ты ешь как дикий зверь.       — Это ты как дикий зверь, — возражаю я, чуть ли не выплёвывая яйца.       Он берёт меня за подбородок, приближая к себе, и сжимает мои щёки кончиками пальцев. Я хлопаю глазами, замечая, как его тёмные глаза… меняются. Он стискивает зубы.       Бен толкает мою челюсть вверх и улыбается.       — Жуй с закрытым ртом.       Я пытаюсь открыть рот шире, сопротивляясь его сильной хватке. Во мне кипят упрямство и злость — что также досталось мне от матери. Бен разворачивается на стуле и подтягивает меня к себе, расставляя ноги по обе стороны от моих. Я фыркаю от смеха, когда он толкает челюсть вверх сильнее, продолжая улыбаться.       — Думаешь, это так смешно? — бормочет Бен. Он пытается ущипнуть меня за нос, но я успеваю шлёпнуть его по руке, а он хватает меня за запястье. — Ну-ну! Тебе надо всё это проглотить.       Я начинаю задыхаться, поэтому делаю это как можно быстрее. Бен резко разворачивает меня на стуле и, ничего не говоря, пододвигает тарелку ближе. Я бросаю на него взгляд и замечаю, что он всё ещё ухмыляется — очевидно, что он и не злится на самом-то деле. Я запихиваю в рот ещё яиц и, хихикая себе под нос, хлопаю Бена по плечу. Я точно стану следующим Джорджем…       Не успевая закончить свою мысль, я чувствую, как Бен затаскивает меня к себе на колени и тянет тарелку с пронзительным скрежещущим звуком. Я чуть не ударяюсь о кухонную барную стойку и начинаю шипеть в знак протеста, снова проглатывая еду, чтобы до смерти не задохнуться. Бен поворачивается к ноуту как ни в чём не бывало, не давая мне слинять.       — Эй! — огрызаюсь я.       — Ага. Это ты «эй», — одной рукой он печатает, а другой продолжает удерживать меня на месте. — Не показывай мне ёбаную еду у себя во рту, даже если я не вижу твоё глупое лицо. Ешь. У нас сегодня дел по горло.       Серьёзно, что ли?! Я засовываю в рот оставшиеся яйца и откидываю голову назад, чтобы посмотреть на Бена. Он хмурится, и его глаза кажутся ещё темнее, он снова зажимает мне рот, но на этот раз гораздо сильнее. Я не знаю, зачем это делаю. Это просто тупая шутка, которую я всегда проворачивала с папой, чтобы достать маму.       Бен держит меня крепко, не спуская пристального взгляда.       — Глотай.       Я мычу, но проглатываю. Взгляд Бена скользит по моему горлу, и через секунду он спихивает меня с колен. Я натыкаюсь на свой стул и падаю на него, облизывая губы. Пфф. И это меня-то легко дразнить?       — У тебя тут когда-нибудь были девушки? — щебечу я.       Бен остаётся спокойным.       — Нет. Я не люблю посторонних в своём доме, — он смотрит на меня. — Включая всех твоих друзей, которых ты себе заведёшь. И никаких здесь свиданий.       — Шестнадцатилетние подростки и без свиданий, ну спасибо. Ты что, гей?       — Нет, мне просто нравится уединение, — он натянуто улыбается. — Одноразовые потрахушки я устраиваю в отеле, как ответственный взрослый. Не волнуйся.       Ответ застаёт меня врасплох. Бен невинно вскидывает голову, пока я пытаюсь найти слова. О, боже. Свиданки на одну ночь — я не могу слышать и даже думать о…       — Гадость! — рявкаю я, чувствуя, как лицо начинает пылать.       Он поднимает брови и улыбается.       — Ну, ты ведь сама спросила. Нам стоит поговорить о пестиках и тычинках, или…       Фу! Я затыкаюсь и убегаю прежде, чем он успевает сказать ещё хоть что-нибудь. Бен не идёт за мной, но я могу представить его самодовольную ухмылку. Отлично! Дразниться у него получается гораздо лучше.