Петрикор / Petrichor

      — Ну и что ты пишешь?       Бен бросает на меня взгляд, опираясь на тележку, и опускает голову, словно покупка продуктов — это сущая пытка. По моей просьбе на нём кремовый свитер: в остальной одежде Бен похож на унылого препода-алкаша по истории. Сегодня третий день моей новой жизни в Орегоне, и пока всё идёт нормально.       Он пожимает плечами, потирая лицо.       — Э-э…, ну знаешь, всякие статьи, романы… — всё, что захочу. А что?       — Просто интересно, — я встаю на цыпочки и тянусь за коробкой хлопьев, чувствуя на себе пронзительный взгляд Бена. — Мама говорила, у тебя есть псевдоним.       — Да.       — Какой?       Чтобы достать коробку, я забираюсь на нижнюю полку, и едва не сваливаюсь, но Бен во время оказывается рядом. Он хватает хлопья и бросает их в тележку, вместо того, чтобы отдать мне. Когда он отворачивается, я показываю ему язык.       — Смысл в том, чтобы о нём никто не знал, — говорит Бен. — Я не даю интервью и не занимаюсь прочим дерьмом. Я хочу, чтобы люди оставили меня нахер в покое.       — Тогда почему ты вызвался приютить меня? — не унимаюсь я.       В этот момент мимо нас проходит какая-то тётка с орущим ребёнком на руках, и нам приходится отойти в сторону, чтобы уступить ей дорогу. Я решаю воспользоваться этот момент, поэтому быстренько стаскиваю коробку «Капитан Хруст» и бросаю в тележку, невинно поглядывая на вздыхающего Бена. Он задевает меня бедром и, не отвечая на мой вопрос, направляется за другими продуктами.       Хан и Лея могли бы забрать меня к себе, но тогда я бы часто оставалась одна. И если Бену так уж хочется быть в одиночестве, то приглашать девочку-подростка жить у себя кажется… странным. Хотя, возможно, мне стоит заткнуться и быть благодарной?       Мы заходим в отдел «молочки». Бен берёт цельное молоко, но я делаю вид, что меня сейчас стошнит, и возвращаю его обратно на полку. У него такая же реакция на обезжиренное, так что 1:1. Я проверяю коробку с яйцами и кладу её в верхнюю часть тележки, прихватив ещё и упаковку обычного йогурта. Он отлично идёт с хлопьями — получается своеобразное парфе. Типа того.       Бен вздыхает.       — Ты питаешься, как девяностолетняя старуха с раком желудка.       — Это называется ЗОЖ, — я одариваю его гаденьким взглядом, проверяя авокадо на спелость.       — Да, но какой ценой?       Я швыряю ему в лицо виноградину.       Вернувшись домой, нам удаётся убрать продукты в холодильник, и мы даже не тратим больше винограда впустую. Бен берёт горсть ягод и лениво жуёт, пока я болтаю с бабушкой по телефону о том, как устроилась, и о другой ерунде. Следуя за мной по пятам, Бен всякий раз преграждает мне дорогу, и ухмыляется, когда я пытаюсь сдвинуть его с места. Меня это дико раздражает, и я норовлю выбить виноград из его рук.       Бен потягивает бурбон и наблюдает, как я порхаю на кухне. Я замечаю, что он уже навеселе, и показаваю ему язык. А Бен лишь улыбается, опираясь на барную стойку, и небрежно закидывает себе в рот ещё винограда. От выпивки его щёки становятся розовыми.       — Я подброшу тебя до школы, всего двадцать минут езды, — он продолжает улыбаться и смотреть на меня, медленно пережёвывая виноград. — Волнуешься?       Я пожимаю плечами.       — Наверное. Не знаю.       Наступает вечер. Я не могу не думать о школе и том, что вряд ли заведу там друзей. Я стою на цыпочках и переставляю в кладовке Бена банки с супами в алфавитном порядке, а другие консервы — по их разновидности. Я стою к нему спиной, увлечённая занятием, и надеюсь, что он, наконец, свалит.       Но он подходит ближе. В гостиной тихо работает телек; Бен останавливается позади меня примерно в двух-трёх сантиметрах, практически вплотную, так что я чувствую спиной жар его тела. Он молча доедает остатки винограда, пока я всё расставляю по своим местам. Волосы у меня на затылке встают дыбом.       Бен вздыхает.       — Сливочно-томатный суп должен стоять перед обычным томатным, Рей. — Он тянется своей длинной рукой, чтобы поменять банки, и я ощущаю запах бурбона. — Ещё одна жертва никудышного образования в системе государственных школ.       Я бросаю на него взгляд и немного расслабляюсь от его задорного тона. Его тёмный взор, затуманенный алкоголем, буквально вонзается в меня; мы стоим… близко. Слишком близко. А я лишь хлопаю глазами и наблюдаю, как он пьёт бурбон, стоя передо мной в нескольких сантиметрах.       Я откашливаюсь.       — Значит, я не могу приводить сюда друзей?       — Нет, — Бен поднимает брови. — Особенно мальчиков.       — Окей, папочка. А что, если я лесбиянка?       Он фыркает от смеха, чуть не расплескав на меня виски, а я самодовольно наблюдаю, как Бен, подавившись, кашляет и пытается прийти в себя.       — Тогда ты не забеременеешь, — хрипит Бен.       Ах, так вот оно что! У меня моментально рушится весь настрой, и я пихаю его с дороги. Он осушает свой вискарь и следует за мной с пустым стаканом, но потом возвращается обратно, чтобы налить себе ещё. Я стремительно поднимаюсь наверх, сжимая кулаки.       — Я не собираюсь брать пример с мамы и залетать, учась в школе! — огрызаюсь я.       — Рей, ну перестань, я просто…       Я врываюсь в комнату и хлопаю дверью.       В конец раздражённая, я меряю шагами комнату, и грызу ногти. Мама забеременела мной в том же возрасте, в каком я сейчас, и родила меня прямо перед выпускным. Скоро мне исполнится семнадцать и уж чего я точно не хочу, так это пойти по её стопам. Весь мой опыт состоит в том, что я целовалась с одним парнем, и разок позволила ему пощупать себя за сиськи; даже близко не было ничего такого, от чего я могла бы забеременеть.       Через час Бен стучит в дверь. Я не отвечаю, но он всё равно входит. Я накрываюсь одеялом с головой, на что Бен вздыхает и садится на кровати рядышком со мной. В его стакане звенят кубики льда — он продолжает пить.       — Извини, — бормочет он и делает глоток. — Всё же мальчики-подростки такие мудаки.       — Вообще-то я не идиотка.       — Конечно, — Бен стягивает с меня одеяло и убирает волосы с моего лица. — Но ты — хорошая девочка, а они первым делом охотятся на таких хороших девочек, как ты.       Я сердито на него смотрю. На нём — фланелевые пижамные штаны и белая майка, но в комнате так темно, что едва ли я могу разглядеть его лицо. Я с раздражением отмахиваюсь от него и сажусь на кровати, скрещивая на груди руки.       — Я не такая наивная, как ты думаешь.       Лунный свет касается лица Бена, освещая его лёгкую улыбку. Он пристально смотрит на меня, делая ещё один глоток и протягивает мне стакан. Я бросаю взгляд на янтарную жидкость, и затем в его тёмные глаза. А потом вырываю из его рук бокал, расплёскивая всё вокруг, и делаю глоток.       Мне раньше доводилось пить вино, но гадость, которую я пробую сейчас, оказывается просто несусветной. Я начинаю кашлять и выплёвываю виски обратно, а Бен ржёт, отказываясь забирать стакан. Я со стонами прикрываю рот. О, боже. На вкус, как собачье дерьмо.       — Нет, нет, — упрекает он меня. — Теперь ты должна это допить, — он проводит кончиком языка по верхней губе. — Знаешь, что — выпьешь полный стакан, и я позволю тебе сесть за руль, когда поедешь в школу.       — Идёт, — произношу я, кашляя.       Бен возвращается с бутылкой бурбона и двумя стопками. Сдвинув одеяло в сторону, я начинаю настраиваться, размахивать руками и делать глубокие вдохи и выдохи. Бен тем временем разливает напиток, а моё сердце усиленно колотится. Это, наверное, самая сумасшедшая вещь, которую мне когда-либо приходилось делать.       Он садится рядом, складывая ноги по-турецки, и позвякивает бокалами. По окну барабанит дождь, и я смотрю на раздвижную стеклянную дверь.       — Формально, это даже и не стакан, — произношу я, глядя в темноту.       — Шоты идут гораздо легче, когда имеешь дело с крепкими напитками, — Бен, не дрогнув, опрокидывает первую стопку. — Кроме того, это неплохая практика для будущих вечеринок, — он вздыхает и наливает ещё, качая головой. — Уверен, тебя будут приглашать на них. И да поможет мне Бог.       Я жмурюсь и отпиваю половину стопки, на что Бен смеётся и дотрагивается до моей руки, заставляя допить до конца. Я так и делаю, драматично зажимая рот. Жар от алкоголя проходится по всему телу.       — Я не хожу на всякие тусы, — я пытаюсь откашляться.       — Будешь ходить. Ты такая же красивая, как и Кира.       После следующих двух стопок, у меня кружится голова и дико тянет в сон. Бен наблюдает, как я покачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь сохранить вертикальное положение. Алкоголь отходит на второй план, и, рухнув к Бену на колени, я принимаюсь жаловаться о том, как я устала и как сильно ненавижу дождь. Он проводит пальцами по моим волосам. В ушах дико звенит.       — Я всегда охочусь за хорошими девочками.       Я хмурюсь и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Бена. Он улыбается, гладя меня по щеке костяшками пальцев. Во рту у меня пересыхает и глотать удаётся с трудом. Я явно перебарщиваю, хотя до этого и не знала, что это такое.       Словно зачарованная, я протягиваю руку к лицу Бена и дотрагиваюсь до его бледной щеки. Он закрывает глаза, прильнув к моей ладони. Его кожа тёплая и гладкая, с лёгкой щетиной, которая переходит в бородку. Я ощущаю лишь запах бурбона и мяты и слушаю, как дождь барабанит по крыше дома. На тумбочке стоит почти пустая бутылка.       Он приоткрывает глаза.       — Ты что-нибудь делала с мальчиками?       — Угу.       — Покажи мне.       Я начинаю смеяться и убираю руку. Бен улыбается, следя за тем, как я скатываюсь с него и встаю на колени. Он хватает меня за пижаму, и я вскрикиваю, падая перед ним на четвереньки. Кровать скрипит, а Бен запускает пальцы мне в волосы и дёргает мою голову назад, заставляя посмотреть ему в глаза.       — Я сказал, — шепчет он, — покажи мне.       Я цепляюсь за икры его ног, стараясь на него не упасть. Бен выжидает целую минуту, пока я пытаюсь собрать себя в кучку. Комната будто ходуном ходит, и я осознаю, что вряд ли вспомню, что произошло. Ему об этом известно? Мне это снится?       Я облизываю губы.       — Ну… Я давала пощупать себя за грудь.       — Когда? Кому?       — Прошлым летом, моему другу Нилу, — я морщусь, ощущая хватку на своих волосах. — Больно.       Бен отпускает мои волосы, и затаскивает меня на колени спиной к себе. А потом хватает за запястья и скользит по ним своими огромными ладонями; я удерживаю руки сзади, переплетаясь с ним своими тонкими пальчиками. Он дышит мне в ухо, и я чувствую запах мяты.       — Покажи мне, — повторяет он.       — Ладно, — соглашаюсь я, слишком пьяная, чтобы о чём-либо беспокоиться. Я сдвигаю бёдра и, не задумываясь, прижимаю ладони Бена к своим сиськам. — Та-даам…       Он бормочет мне на ухо.       — Даже не под одеждой? Так ведь гораздо лучше.       — Мы просто целовались. Боялись, что войдёт мама. — На глаза наворачиваются слёзы. — Я скучаю по маме, Бен. И папе. Я хочу, чтобы они вернулись.       — Я знаю, Рей, но теперь есть только мы.       Пальцы Бена двигаются под моими ладонями, нежно массируя грудь. Где-то на подкорке я ощущаю то ли отвращение, то ли возбуждение. Я хватаюсь за его колени, таращась на осторожные движения его пальцев, но в темноте мало что видно. Я слышу звук шуршащей ткани и свой собственный скулёж, когда он принимается кружить большими пальцами по моим соскам, раздразнивая, но явно не касаясь их.       Бен шепчет мне в волосы.       — Вот так?       Я трясу головой, прикусывая нижнюю губу, не в силах открыть рот. По моему лицу катятся слёзы, и он прижимается ко мне своей щекой, размазывая слёзы по коже. Я извиваюсь, пялясь на его руки.       — Не плачь. — Его голос приобретает глубокий зловещий оттенок. — Есть гораздо худшие вещи, которые я собираюсь с тобой сделать, и, будь уверена, ты это запомнишь.       — Я хочу домой, — всхлипываю я.       Руки Бена забираются мне под одежду, и он начинает поглаживать мои соски средними пальцами. Он удерживает меня на месте, обхватив своими огромными руками, и носом скользит по моим волосам. Я толкаюсь ему в пах, а он с низким стоном толкается в ответ.       Откинувшись на подушки, он продолжает одной рукой лениво играть с моей грудью, а другой — удерживать бёдра. Я ложусь на него и изо всех сил стараюсь не потерять сознание до тех пор, пока хватит сил.       Бен что-то мурлыкает, накрыв нас обоих одеялом, и помогает мне улечься на него животом. Он хватает мои бёдра, прижимает к себе и целует в висок. И прежде чем заснуть, я в последний раз слышу его бормотание. Мне хочется домой…       — Ты дома, Рей.