Сила и слабость.

Отречение – вынужденное, стоит признать, вымученное и опальное – от силы Спарды вызывает слепоту. Временную – Данте хочется верить в это, - но абсолютную. Легендарный охотник на демонов наблюдает, как его брат перебирает пальцами по гарде Ямато, проводит ладонью вдоль идеально ухоженных ножен клинка и цепляет запястьем ленту, над происхождением которой Данте не устает гадать. Глаза Вергилия закрыты плотной хлопковой повязкой, словно он пытается убедить самого себя: это вид тренировки, а не временная – во имя Спарды, пусть временная – слабость. Данте не двигается с места. Слух Вергилия обострен настолько, что мечник уже трижды указал Данте на проблемы с сердцем и неравномерный ритм дыхания. Какая забота. - Данте. Охотник улыбается, невольно, словно польщенный комплиментом подросток: его имя в устах брата всегда звучит так по-особенному. На выдохе, тягуче, словно сдавленный стон. - Хватит таращиться, займись делом. Данте разводит руками, заготовив ехидный ответ, и делает неосмотрительный шаг вперед. Мгновение спустя, он снова замирает на месте – лезвие Ямато упирается ему прямо в кадык, почти смертельно опасно; движения брата все так же молниеносны. Дыхание смерти, всегда столь далекой, но временами робко-любопытной, завораживает Данте, пробуждает в нем живой интерес. Он усмехается и отводит лезвие катаны чуть в сторону, одним простым движением руки. Данте приближается, не сводя взгляда со спокойного лица напротив, и замирает в третий раз лишь тогда, когда дыхание Вергилия становится частью его собственного. - Я уже занят, бестолочь. Забочусь о тебе. Поговорим о расценках позже, а пока.. не знаю даже, попробуй разнообразия ради довериться мне. Ехидный голос медленно перетекает в правильную мысль – она звучит серьезно. Вергилий склоняет голову чуть на бок и, видно, представляет себе лицо, с которым брат смотрит на него. Обнаженный клинок плавно входит в ножны, необратимо замыкаясь с тихим щелчком. На поле боя этот звук обрывает жизни, заставляет раны вскрываться и кровоточить, в уединенной комнате – поет и будоражит. Данте подходит еще немного ближе. Его дыхание – ритм, все же, неравномерный – обжигает кожу, и Вергилий закрывает слепые глаза. Губы у Данте сухие и чуть шершавые, а щетина царапает нежную кожу, но в этих абсолютно человечных шероховатостях – он, и Вергилий не говорит ни слова, лишь склоняет голову к плечу еще очевиднее. Данте шумно вздыхает, утыкаясь носом в длинную шею брата, проводит тыльной стороной пальцев по извечно напряженным мышцам. Его язык влажный и горячий, он скользит по коже, а мягкие – теперь мягкие – губы собирают оставшуюся слюну. Секундная боль ощущается вспышкой света в непроглядной темноте: зубы Данте впиваются в шею и легко вскрывают уязвимый покров. Вергилий морщится. Он чувствует кровь, обоняет ее, инстинкты требуют защищаться, но Ямато по-прежнему в ножнах, а грубые от тяжести двуручника пальцы незатейливо пишут узоры; красным – на белом. Большой палец упирается под челюсть, обводит подбородок, скользит все выше и задевает плотно сжатые губы; давит, вынуждая открыться, и мажет по языку Вергилия его собственной кровью. Тот слизывает ее, всю, до капли – маркируя – и Данте не в силах больше отвести от брата взгляд. Он едва слышно дышит, а затем вдруг снова впивается зубами в почти полностью заживший укус. Целует рану. Кусает снова, и лижет, собирает, поглощает суть их с Вергилием единства. Близнец выдыхает особенно шумно, и Данте приходит в себя, но лишь на мгновение – в другое он уже целует брата, обхватив руками его голову, и столкновение их языков похоже на новый этап бесконечного боя. Сыновья Спарды борются за превосходство, и не уступают друг другу, никогда. Комната сменяется другой, теперь это спальня. Вергилий узнает ее по запаху свежего белья – совсем недавно он лично позаботился об этом – и ощущению легкой прохлады на коже: в спальне всегда приоткрыто окно. Забытье в бреду – бич не только Вергилия, а кошмары приносят с собой лишь огонь. Данте ведет его за собой, приобняв за широкие плечи. Его шаги уверенны, движения лаконичны, а сердцебиение – спокойно. В наследство от Уризена Вергилий получил особое чутье – жажду по венам струящейся крови, и теперь все его нутро тянулось к источнику жизни под кожей младшего брата. Губы Вергилия кривятся в ухмылке, он знает, что Данте видит – пусть смотрит, пусть чувствует то же, что чувствует он сам. Без одежды почти холодно, и кожа покрывается мурашками. Данте нравится наблюдать за ними, нравится видеть близнеца доступным – только сейчас и только для него – он снова касается ладонями его груди, спускается ниже и ниже, задевая пальцами немногочисленные родинки на идеальной, без единого шрама, коже. Данте ловит себя на мысли, что эта часть наследия Спарды ему не нравится. Непреодолимое желание оставить след на теле близнеца разбивается о простой, и в то же время, бесконечно назойливый факт: воевать с братом бессмысленно. Есть куда более простой способ заставить его ощущать, признавать свое наличие рядом – тепловые метки. Большие пальцы упираются в подвздошные косточки, все прочие скользят вдоль изящных боков. У Вергилия сильное тело мечника, и Данте кажется, что в этом есть что-то безусловно верное. Едва задевая мозолистыми подушечками пальцев кожу под самым пупком, он вдруг усмехается и отступает. Вергилий хмурит светлые брови, а Данте опускает его руки на свои плечи. Мятая даже на ощупь, ткань его черной рубашки на секунду кажется чем-то инородным. Вергилий принимает правила игры и без особых проблем находит мелкие пуговки; на то, чтобы расстегнуть их, времени уходит не много. Наконец, он ощущает ладонями вечный жар чужого – но столь знакомого – тела. Кровь Данте буквально кипит, она – раскаленный поток силы, и Вергилий приникает губами к нему. Данте погружает пальцы в чуть жесткие волосы близнеца и выдыхает сквозь сжатые зубы: Вергилий целует его грудь, на уровне сердца, чуть ниже ключиц. Он движется вниз, следует кровотоку, его влажные мягкие губы медленно сохнут от глубокого, мерного дыхания ртом. Данте слышит его даже слишком хорошо. Вергилий кажется спокойным, но его грудь вздымается уж чересчур часто для безразличия. Его ладони слишком вездесущи, чтобы поверить в простую покорность. Данте молча смотрит, как пальцы брата справляются с пряжкой ремня, а затем раздраженным движением сдергивают вниз штаны. Вергилий садится на край постели и тянет Данте к себе. Его рот, его язык.. его губы.. Данте ощущает их очень ярко, когда чувствительная головка члена упирается в щеку близнеца изнутри. Вергилий точно знает, что делает. Он двигает головой – впускает глубже, контролирует каждую мелочь – размеренно, и не позволяет брату «мешать». Он снова чувствует кровь так отчетливо.. и отстраняется, зная, что последует за этим. Данте настойчиво давит большим пальцем на нижнюю губу. Влажный язык проходится по нему, лаская, погружая в теплую нежность рта, но ласка быстро сменяется болью – Вергилий сжимает зубы. Кровь не спешит вытекать наружу, но он тянется к ней, он настойчив. Он высасывает пряную на вкус жидкость, не обращая внимания на приглушенную ругань Данте; тот ругается в своей беззлобной манере, но ведет окровавленным пальцем по ровным и чрезмерно острым, чтоб их, зубам Вергилия. Брат несдержанно стонет. Секунду спустя он уже придавлен к постели, а Данте сидит между его широко разведенных ног. Возбужденный член близнеца упирается в ягодицы, и Вергилий хрипло бросает: «Давай». Данте слушается без промедлений. Боль и дискомфорт от его проникновения едва ли достойны внимания, но в его движениях, в каждом из них – сила и голод. Вергилий чувствует их слишком хорошо, для этого не нужны глаза. Он плотно сводит бедра, вынуждая Данте замереть, и касается руками его лица: излом бровей, губы, щетина, каждый штрих мимики его недовольства. Вергилий говорит слова, которые даже не вспомнит позднее, и позволяет Данте продолжать. Его сжимающей простыни руки касаются губы, а тихий шепот вынуждает откинуться назад, вбирая раскаленный воздух доведенными до предела легкими. «Я тебя тоже». [Я тебя вижу.]