Сейчас и тогда
22 марта 2019 г., 21:00
Мальчишка с фотоаппаратом, на бегу оря на всю площадь, бодро оттоптал мне ботинок. Я глянул себе под ноги, пару раз постучал мыском о нулевой километр и обернулся.
— Пошли наверх! Ну мам!
Он был тоже русский. Едешь в другой мир, а всё равно родные лица встречаешь.
Я поднял глаза, рассматривая витиеватый, посеревший из-за погоды рельеф Нотр-Дам, остановился на оградительной сетке на самом верху и замер, как те горгульи. Боковое зрение уловило знакомую парочку, идущую наискось.
— Там очень крутая лестница, милый, ты можешь упасть, — женщина неуверенно крутила пальцем подол свободной кофточки, выпущенной из-под кожанки.
— Но там ведь Квазимодо жил… — пацан поджал губы и насупился, сдерживая неподобающие слезы.
Я посторонился, когда мы поравнялись.
— Там нормальный подъём, перила крепкие, только разминуться с теми, кто спускается, тяжело.
А? — она подняла на меня глаза, прекратив мучить одежду.
— Говорю, Вашему ребёнку там понравится.
— Спасибо… Коля, ты обещаешь быть осторожным?
Зар маякнул мне издалека, стоя на мосту и попутно подкармливая безмерно жирных уток. Мне не нужно было всматриваться в жест, я знал, где его рука, где его глаза, где он сам. Поправил рюкзак, улыбнулся озверевшему от счастья ребёнку и подошёл ближе.
— И какой кайф было там стоять? Толпы туристов, все толкаются, китайцы верещат, — он завёл привычную шарманку в баритоне.
— Захар, прекрати, правда. Давай не будем ссориться, два дня всего осталось.
Он повёл головой, зачесал пальцами волосы и поправил очки.
— И правда. Пойдём, я там за сувенирными магазинами видел неплохой ресторанчик с террасой. Есть хочешь?
— Может, тут в парке посидим? Красиво, и скамейки есть.
— Не будь ребёнком.
***
Он предложил расстаться неожиданно — просто проскользнув домой, не снимая ботинок. С порога, с наскока: — Я думаю, мы устали друг от друга. Нет, мне было комфортно. Хоть растяни меня на дыбе. — И начали отдаляться. Я лишь приближался, старался влипнуть в тебя глубже. — Всё это стало однообразным, переросло в бытовуху. Ты остаёшься со мной не дольше, чем на полдня или ночь. — Так что я подумал, что нам стоит взять тайм-аут. Только на матчах тайм-ауты бывают, верно? Прекрати, замолчи. Строчки на экране смешались в глину, размазались и тут же исчезли под плотно зажмуренными веками. Я вздохнул, покривил губы и откинул голову, глядя на него снизу вверх. Красивый, зараза. — С Жанной всё сложилось, я так понимаю? Ответа не требовалось, «дано» и «решение» уже были выложены в эсэмэсках, настроении, задержках (и задержках в её менструальном цикле, ведь все мы люди?). Захар лишь повел бровью, без эмоций уставился на запястье, отсчитал взглядом пару секунд и открыл рот: — Мы долго встречались, Рома. И я хочу оставить всё как есть — мирно, спокойно и без нытья. У меня отпуск через пару недель, отпросись там с учёбы. — Зачем? — поза была совершенно неудобной, но я продолжал не шевелясь глядеть на перевернутую массивную фигуру, снимающую пальто и возящуюся с разглаживанием складочек на нём. — Съездим куда-нибудь в последний раз. Ты же хотел Париж там увидеть, нет? — он обернулся ко мне. — Ты чего руками закрылся?***
Это у меня руки были самые обыкновенные, а у Зара они как с баннера по продаже колец. Только колец он не носил вовсе. Я только знал, что когда-то давно у него была жена. — Ты подумал, куда ещё хочешь? — он оторвался от листания каналов, прекратил щёлкать своими распрекрасными пальцами по кнопкам и склонил ко мне лицо. Развалившись на полу и положив висок ему на колено — так я сидел всегда, если нам удавалась найти время на что-то совместное, кроме секса. Я всё так же собакой сидел у его ног, молча и пристально следя за его руками. Захар наклонился, прихватил меня за волосы на затылке и потёр костяшками о проступающие позвонки на шее. Так же глядя на меня — пристально, глубоко и чисто. Французская телеведущая с красивыми интонациями о чём-то увлечённо рассказывала. Ничего во мне не изменилось, все механизмы который год крутятся по инерции. От его движений и касаний. — Не знаю. Просто вместе побыть. Можно… — я мысленно обрисовал эту всю чёртову Францию и уцепился за… — Версаль? — Ноябрь же, наверняка фонтаны не работают. — Посмотрим на скульптуры. Голые и красивые. — Вроде взрослый, а всё равно, — он усмехнулся, щурясь, — детёныш. Мне так хотелось его поцеловать. Хотелось истрогать всего, облапать всё, что и так знаю наизусть. И он поцеловал, чуя мое желание за версту.***
Я всегда страдал эгоизмом и эгоцентризмом. Даже если человек мне не нужен, не волнуется в моём море, не волнует мои внутренности, я всё равно не отпускаю его до последнего. Ною, уговариваю, манипулирую и морально давлю на те самые клавиши, которые выдают привычные трели: «Последний раз». «Хорошо, только не истери». «Я ошибался, ты замечательный». Но Захар и сам манипулятор. Он управлял — правил — фирмой, выглаживал свой костюм и характеры своих подопечных, строил по указке. И меня встретил, сидя в кафетерии одного из офисных зданий и отщёлкивая что-то в телефоне. Мы пересеклись раз, другой. Он чиркнул взглядом — мы познакомились под предлогом: «А ты здесь работаешь? Студент на практике? Интересно». Он дёрнул — я оказался с ним наедине в каком-то душно-богатом ресторане. Я не впечатлился его деньгами, скорее, очаровался строгостью даже за пределами работы. Да и похоже, что я понимал в маркетинге побольше, чем некоторые его работники. Говорили мы много, спорили знатно, отшучивались мирно. Он взял под локоть — и я уже валялся под ним, тяжело дыша и истекая просьбами, по́том, спермой. В один из дней, куря в открытое окно, он посмотрел мне в глаза — и я провалился сам в себя.
