Меняй
28 марта 2019 г., 18:21
Дождём веки размыло, Меняй шило на мыло. (Хьюго)
Парижане не так сильно спешат и торопятся, как петербуржцы. Сколько угодно пытайся их уравнять, а всё равно ритм другой. Мы шатались вдоль и поперёк, взявшись за руки. Тут никто не оглядывался. Только цыгане, но лишь для того, чтобы выклянчить мелочь. Под Эйфелевой мы стояли, задрав головы и поочерёдно выдавая идиотские реплики на манер: — Я думал, она ниже. — Как будто сейчас свалится. Слышишь, скрипит? — Так ты представь, сколько в ней тонн, дитё. Или: — Мы пешком по лестнице или на лифте? — Сейчас двенадцать, — взгляд на запястье. — Если хочешь добраться наверх к ужину, то стартуй. Кто первый, тот и платит. — Зар. — Ну вот и не задавай таких вопросов. На одном из этажей, в крошечном кафетерии, мы уничтожили по чашке кофе и огромному багету с зеленью и какими-то мясными изысками за десятки евро. Было хорошо. Огромный чернокожий официант-продавец-консультант в одном лице равнодушно оглядывал посетителей. Вот ведь работа у человека. — Если бы мы ещё встречались, я предложил бы тебе остаться тут на подольше, — честно сказал я уже внизу, разглядывая ржавую Сену с моста Иена. Ветер немилосердно плевал в лицо порывами с мелким дождём, аж глаза слезились. Рядом с мокрым шумом пролетел красный двухэтажный автобус, битком напичканный туристами, слегка обдал потоком брызг, как под занавес. — Но мы не встречаемся, — Зар вдохнул глубоко и… будто свободно. — Зачем ты тогда предложил всё это? Глаза в глаза. — Потому что ты не заслуживаешь плохого отношения к себе. Я тебя уважаю. — Ей богу, Захар, лучше бы всё закончилось в Питере. Какое уважение вообще? — Блядь, не начинай! — И не собирался! В квартиру мы вернулись уже помирившись, наелись местной уценённой выпечки, йогуртов, запили вином за три евро и улеглись. Над нами жил музыкант, который в темноте тихонько побрякивал нотами, но делал это так деликатно, что я быстро вырубался.***
А утром музыкант оживился, и ровно в одиннадцать вдарил так, что я аж подлетел. Захара на кровати не было, простынь темнела холодом под пальцами, а я растерянно смотрел в потолок и не мог понять, издевается он или просто психует. Какофония продлилась ещё пару минут, затем раздались громкие шаги, сначала описавшие круг над моей башкой, а затем пропавшие вовсе. Я потянулся. Зар сидел в гостиной, цедя кофе и разговаривая по выставленному перед ним планшету. Синий интерфейс скайпа подмигивал через всю комнату. Рубашки поверх трусов на нём не было, значит, ничего сверхсерьёзного, и никто там, в Петербурге, без него не помирает. Я прихватил со стола недоеденный со вчера кусок чего-то мясного, практически ползком — чтобы не отсвечивать в объектив фронталки — добрался до Захара и снова развалился у него между ног. Он незаметно цыкнул, забрал планшет со стола и поставил его мне на макушку, заодно хлопнув ладонью по уху, чтобы я не дёргался. Конструкция была странная, но мне опять показалось, что у нас всё хорошо, что мы вместе и ничего не поменяется. — Нет, с бумагами не суйся, мы это ещё двадцать пятого на планёрке обсуждали. — И что ты от меня хочешь, уволить её? — Я вернусь послезавтра, и будем обсуждать. Послезавтра. Я приоткрыл глаза, всматриваясь теперь в окно ровно напротив. Где-то дальше за стеклом виднелись чужие окна, цветы на подоконниках и оживлённо бьющее солнце. Одно похоже на родину — погода тут меняется так же часто. — Вставай, Ром, пойдём завтракать. Тебя пианист разбудил? — его ладонь пробежалась по моей щеке и ущипнула за нос. — Да, но играет здорово. Может, пойдём ему скажем, какой он крутой? Сверху вздохнули. Я тоже, зная ответ.***
Отъезд был днём, рейс — приятно вечерним, с расчётом на то, что каждый ещё успеет по своим делам. Утром встали рано, снова гуляли по улицам, успели даже протиснуться сквозь оживлённые груды людей и добраться до Дома Инвалидов. Там изваяниями стояли над могилой Наполеона. Зар много где бывал до этого, но явно в спешке и без должного внимания к деталям. Тут он был похож на ребёнка. Уже сидя в метро, я взглянул на его профиль; судя по лицу, Захар был доволен. А я внезапно осознал, что хочу сейчас умереть. Разбиться в этом метро, свалиться под эскалатор на Шарль-де-Голле, в конце концов, попасть в турбулентность. Сидел с отсутствующим видом в зале ожидания, подпирал спортивную сумку ногой и пялился на табло. Два часа до посадки. Час сорок пять. Час пятнадцать. Час. — Идём, — рука Захара встряхнула мне волосы и поманила. Сорок минут. В этот день даже дождя не было, никаких отмен или сильных ветров. На сердце у меня был предсмертный штиль. Зар шёл рядом, что-то отщёлкивая в мессенджере, ловя последние крупицы вай-фая перед отлётом. Умри вместе со мной. Пожалуйста.***
Я плохо помнил дорогу до общежития. Захар позаботился о недомолвках и ещё до нашей поездки в дружелюбном тоне попросил меня забрать свои вещи. Вывалившись по трапу и кое-как пройдя осмотр, я остался на стоянке, отсчитывая минуты до приезда такси. Зар невозмутимо курил, поджидая своё. Мне хотелось его обнять, поцеловать, сделать что-то пошлянское из фильмов про любовь и секс, но я хмуро смотрел в него и не хотел, чтобы время текло дальше. Хотел, чтобы оно тут разбилось, расплылось, разъелось. Потом он жестом указал мне на выруливший хэтчбек. За ним. А дальше в уме пропасть. Темно, горько и тоскливо. Очнулся уже у себя в комнате, споткнувшись о скейт, лежавший вверх колёсами прямо посреди помещения. Аршак неизменно сидел у себя на койке и, придерживая ноут на животе, печатал своими огромными ручищами мелкие буковки. Выглянул из-за чёрной рамки, улыбнулся широко: — Ромыч, я уж думал, ты просто так сюда шмотки закинул! Ты насовсем? — Да, — я уставился на свои руки, сжимающие сумочные лямки, и завис. — Тебе чё, помочь, может? Ты где был-то с такой торбой? — Да к бабке в Рязань ездил. — О-о-о, — потянул довольно, явно что-то вспоминая. — Это дело. Хорошо отдохнул? — На всю жизнь хватит. — Ты чё-то невесёлый. Бабуля из ума, что ли, выжила? — Аршак. — Всё-всё, — медведь вскинул лапищи и замолк. — Свет не забудь погасить, соседушка.
