В Париже всегда солнечно

      Электричку мотыляло из стороны в сторону, особенно на выезде из города, — я смотрел на уже маячившие за окном деревянные дома с покорёженными заборами и зачем-то думал о правильности своих поступков. Я не чувствовал вины или угрызений совести, я сделал, как было нужно. Так ведь?       Жирное пятно от чьего-то лба на стекле не давало расслабиться, поэтому я безучастно пялился на Аршака и притулившуюся рядом с ним Лизу. То и дело перекидывая одна на другую ноги, утянутые спортивными лосинами, она мягко гладила плечо своего мгновенно отрубившегося медведя и немного сонно косила на меня.       Атмосфера в таком транспорте вообще смертельно скучная, к беседам не располагающая, поэтому мы с ней вели тот тип диалогов, которые нужны, чтобы просто заполнить эфир.       — А где учишься?       — Где-то подрабатываешь?       — А, так у вас там была практика, что ли?       — Как с Аршаком познакомились?       — А где это? На Гражданке?       Через полчаса и это выдохлось, хотя разочарования или скуки не было. Просто не свои люди, не сочлись.       Где-то за полчаса до приезда мне ответил Нор. Видимо, учуял, что я то и дело буравлю взглядом мессенджер и тайно бешусь.       «Я с работы раньше двух часов не уйду».       Машинально я воспроизвёл это его низким картавым голосом.       «А после получится? Или ты просто не хочешь?»       Он прочёл, но не ответил. Я успел хмуро оглядеть заплёванное окно рядом с собой, когда он позвонил.       — Пр’ивет.       Мне стало неожиданно сложно с ним разговаривать даже по линии связи.       — Ага, здравствуй.       — Так где это находится-то?       Я коротко описал часа два путешествия с учётом короткого похода по просёлочной дороге.       — Зачем тебе вообще туда?       — Батя там живет на постоянке. Я редко помогаю, вот пора.       — А… — протянул он басом и даже, кажется, немного просветлел в голосе. — Ну кр’уто. Я пр’иеду, но уже ближе к вечер’у, думаю.       — Я тебя на станции встречу, а то там эти… — Я запнулся почему-то, забыв слово, и от этого нервничая. — Как их?..       — Что там, Р’ом?       — Ухабы и колдобины.       Трубка мигнула смехом.       — Как скажешь. Я напишу, как сяду.       — Да, давай. Пока.       — Пока.       «Целую, обнимаю» ещё сейчас добавлю, ей-богу.       Лиза спокойно наблюдала за мной, иногда переключаясь на музыканта с гитарой за моей спиной.

***

      Отцовский дом был таким же покатым, как и прежде: сруб уже просел в землю, тут и там валялись доски и куски пней, видимо, он пытался всё-таки обустроить своё жилище. На мой приезд он отреагировал, как обычно, скупо: пожал руку быстро и мельком, то же самое проделал с аршаковской лапой, Лизе же просто кивнул.       — Здрасте, Алексей Михалыч, — весело гавкнул Аршак.       — Я тебе помогать приехал с огородом, если надо. Это друзья мои. Потом ещё один подъедет.       — Баня всё ещё разваливается.       — Тогда и с ней.       С отцом у меня была привычка говорить коротко и ясно, без лишней и лишённой важности информации. Он хмыкнул, видимо, одобряя мои потуги и спросил только:       — Вы с ночёвкой?       — Да, завтра вечером уедем.       — Тогда двое на полу будут спать, места мало.       Гостеприимность никогда не была коньком нашей семьи.       Работы на участке в двадцать соток действительно было до хрена. Меня расстраивало его состояние, но это не моя беда, не мой огород, не мой берег — семейных приездов не было лет уже дцать. Из чувства долга я приезжал сюда с незавидным постоянством, каждый раз ударялся о равнодушное лицо отца и сваливал.       Пёс — его я видел впервые, до этого был лопоухий и с огромными лапами, а этот аккуратный — носился рядом, растаптывая мягкую ещё грязь и вороша жухлые листья. Я по локоть урылся в землю, выкорчёвывая оставшиеся сорняки. Лиза уплыла в дом, батя вклинился за ней — как же, во вдовью халупу зашёл кто-то из женщин. И трогает его тарелки. И чашки. И, кажется, она начала греметь сковородой.       Аршак ускакал на огороды, я иногда видел, как мелькает лопата, слышал его зычный свист в попсовом мотиве. Казалось, у него нет понятия «своя-чужая среда» — он везде чувствовал себя собой, без вывертов характера. Я так не смог бы.       С землёй возились часа три точно, потом сморило. Лиза уже расставляла тарелки, её рыцарь копошился поодаль и чем-то её веселил, устроив стендап на скамейке. Мы с отцом сидели на крыльце и смолили его папиросы — свои я скурил ещё по пути с вокзала. Морщась от горько-сладкого дыма, похожего на травяной, я пытался подобрать хоть пару слов, чтобы с ним заговорить, но фразы, пусть и обтёсанные годами, всё равно не лезли, застревая на нёбе.       — Как там учёба твоя?       Странно, что он начал первым.       — Последний курс, пора за диплом садиться. Даже на стипендии ещё остался.       — Неплохо, неплохо, — покивал одобрительно.       У него всегда всё было «неплохо», что бы я ни делал, даже если занимал первые места и рвал соперников на части. Если пятёрка, то где плюс? Если медаль, то почему без грамоты? Если стипендия, то почему не повышенная?       Подростком я вечно с ним собачился, хлопал дверями и иногда даже замахивался. И только после смерти матери всё сгладилось и выцвело из памяти, словно потеряло всякий смысл; обиды занесло чёрным туманом, непроглядным и удушающим. Мы больше не вспоминали причины ссор — ни отцовские подозрения, что я клеюсь к местным пацанам, ни моё задушенное эго. Нас откинуло друг от друга на несколько миль в разные стороны, и когда мы встретились снова, прежних эмоций уже не осталось. Ничего не осталось, всё выжжено в округе. Порой мне даже хотелось, чтобы мы опять сцепились, разругались вдрызг, а потом сидели на кухне и хмуро пили его самогонку на яблоках.       — Пап, ты скучаешь по прошлой жизни?       Он довольно долго молчал, я слышал только, как он шумно пыхтит дымом.       — Нет.       — Почему?       — Если бы я вернулся назад, я бы знал, чем всё закончится и просто ждал бы.       Неожиданно он махнул какой-то женщине за калиткой; та энергично помахала в ответ и выразительно посмотрела на меня. Отец не ответил даже жестом.       — Твоя?       — Вроде как.       И мне так хорошо от этого стало, кто бы знал! Пусть они явно не живут вместе, пусть она даже изменяет мужу с моим отцом, пусть она ради своих целей. Без разницы — он не один.       Пришла эсэмэска от Нора.       «Я сел. Купить что-то?»       «Мне сигарет».       Отправил, а затем дописал: «И шоколад горький, отец любил раньше».       «Ок».

***

      Во второй половине дня зарулили к бане — отец с Аршаком натужно, с матами разбирали гнилой провонявший пол, Лиза в синих перчатках по локоть красила новую скамейку в ядрёный голубой цвет. А я свалил на станцию, рассчитав по минутной стрелке, что приду тик-в-тик. Но простояв пять минут на раздолбанном, поросшем травой перроне, простояв и десять, начал сомневаться. Перепроверил его сообщение, глянул расписание, уточнил у тщедушной старушки у края платформы.       А через пятнадцать он всё-таки спрыгнул из дверей, по другую сторону, но я его массивность сразу узнал — тут никто в такое время не задерживается, кроме престарелых. Нор увидел меня уже на середине пути, помахал, и мне даже показалось, что он хочет ускорить шаг до бега. Но ничего такого не произошло, он просто подплыл и откинул капюшон толстовки.       — Пр-р-р’ивет, — протянул.       Я тупо смотрел на него, и меня качало. Взад-вперёд. Мне хотелось его обнять. Но я испугался и сунул руки в карманы джинсов.       — Ты долго.       — Да пр’опускали поезд, видимо. Видел, как мужик на стоянке четыр’е р’аза успел выйти покур’ить.       — О.       И дальше смотрим друг на друга.       — Так где там твои ухабы и колдобины?       Меня покорежило улыбкой.

***

      По дороге мы зашли в местный лабаз, добрали пива, закусок-сухарей и минералки на утро. Я сверху добавил уже от себя пять пачек макарон, сахар, консервы, фруктов пару килограммов и даже торт какой-то, немного зачуханный. Нор забрал у меня из рук всё, оставив только звенящие бутылки.       Отец был как раз у крыльца, когда мы зашли в калитку. И что-то в его взгляде промелькнуло такое, что мне не понравилось. Я знал этот взгляд с прищуром, ещё с подросткового. Нор выступил вперёд, закрыв меня полностью объёмами своей ветровки и протянул ему покупки.       — Добр’ый день, я Валер’а.       — Неплохо ты подготовился, Валерич. — Отец действительно удивился количеству принесённого, потом кинул будто невзначай: — Роме бы научиться так гостинцы таскать папаше.       Никто не понял, шутка это была или он серьёзно сейчас меня подъебнул, но Нор натужно посмеялся.       — Где пер’еодеться можно у вас? И чего делать?       — Есть будешь?       — Не, потом пожр’у, как помогу чем-нибудь.       — Ну тогда там в комнате кидай и иди к бане.       Через пару минут я сидел с Нором в комнате, типа показывал, куда кинуть рюкзак. Сторожил, чтобы не сбежал.       — А вы с папой похожи, оказывается, — резюмировал он, стаскивая толстовку и цепляя сразу же футболку. Я ненамеренно увидел прямо перед собой полоску натянутой кожи на его животе. Пару секунд, пока он выпутывал голову из воротников, успел взглядом обрисовать, куда дальше растут у него волосы, под резинку джинсов.       Какого хуя?       С такой же невозмутимостью, словно мы в раздевалке на физре, он стянул джинсы и влез в какие-то широченные треники с заплатками в виде баскетбольных мячей. Я прыснул.       — Чего смеёшься? — Он обернулся и посмотрел вниз. — А, это мне сестр’а свар’ганила, когда я в стар’шей школе ходил в секцию. Я ещё в десятом классе выр’ос, они мне до сих пор' как раз. Заценил?       И вот о чём он спросил — о нём самом или о штанах идиотских?       — Клёво.       — Вот и я так думаю.       Футболка у него оказалась из того же разряда — с угловатым принтом. Ещё и кроксы выделили, так как ничего по размеру больше не было.       И мы все впятером зависли во дворе, то и дело оглушаясь грохотом ломающихся досок, вонью от краски, заливистым смехом Лизы и тяжёлым гоготом всех остальных. Уже к ночи, когда поднимали домкратом остатки фундамента, наткнулись на ежиное логово. Домкрат упёрся в землю и зарылся в него чуть ли не по рукоять, ещё чуть-чуть — и раздавили бы мелких ежат. Мы столпились вокруг, светя фонариками на телефонах, пальцами трогали иголки, опять смеялись, но уже с того, как животные забавно нарезают круги, не зная, куда себя деть. После этого работы решили оставить до утра, прибрали гнездо с расчётом, что мамаша-ежиха их отсюда унесёт.

***

      На втором этаже, сколько я себя здесь помню, всегда спал отец. Кто бы тут ни оставался, он всегда уходил к себе на предчердак. Лиза с Аршаком улеглись внизу на полуторном диване, мы с Нором легли рядом на пол, обложившись пледами. Печка не помогала — из подпола тащило острой осенью.       Мы лежали близко, почти соприкасаясь плечами, я слышал его дыхание в потолок, чувствовал, как у него от пульса чуть подрагивает кожа. Я вообще чуткий.       Оба не спали, я это прекрасно понимал. А ещё чувствовал, что надо что-то сделать. Подцепить пальцами его ладонь в качестве извинений? Но я помнил, что над нами на стене висит фотография молодого ещё отца в форме.       А потом он сам поднялся: медленно сел, посмотрел на меня через плечо и, видимо, не разглядев моих открытых глаз, легко хлопнул по колену. Встал на ноги, стараясь не скрипеть половицами, и свалил к выходу.       — Покажи, где у вас туалет.       Ну конечно.       Пёс сонно буркнул на Нора, когда тот вышел, на меня же даже башки не поднял. Мы подбрели за дом, в сторону кухни и дорожке к бане. Встали посередине. Синхронно уставились в небо, где всего пара звёзд приклеилась. На Нора было бессмысленно смотреть, свет едва облизывал нас, сочась от одинокого фонарного столба неподалёку. Через пару минут и он погас.       — Я думал, что зр’я сюда поехал, если честно.       — Отличное начало разговора.       Он меня словно мимо ушей пропустил.       — Сидел в метр’о, пока ехал до вокзала, пялился на пар’очки вокр’уг и думал — и что я делаю? Всё так пр’осто и легко, что я к тебе пр’ицепился? Ты ведь такой колючий, на контакт не идёшь вообще, вечно зубоскалишь.       Его голос потонул в проехавшей мимо машине — нас обдало светом и тут же утащило обратно в темноту. И мне даже показалось, что он сбился, но он снова заговорил, уже тише и быстрее:       — Но я как увидел тебя сегодня опять, то вспомнил, почему попёр’ся. Ни о ком думать не могу, ни о чём др’угом — укол делаю пациенту, вспоминаю твое отстр’анённое лицо, и руки тр’ястись начинают. Понимаешь? Как у какого-то школьника, Р’ом. Спать ложусь — тебя пр’едставляю, что ты делаешь, с кем говоришь, с кем спишь. А тебя не колышет. Я ведь когда тебя в кафе тогда увидел, я же совсем охуел, такой ты кр’асивый был и как искусственный пр’и этом.       Об этом ли я планировал с ним говорить? Ждал такой волны эмпатии и откровений?       Он внезапно придвинулся ближе и наклонился так низко, что я разглядел его изломанные брови:       — И мне хочется тебя видеть каждый день. И чтобы ты меня вот так ждал у пр’оцедурки, как тогда. И тр’огать тебя, мять, целовать. Потому что я люблю тебя, Р’ома. Пор’жать можешь надо мной, что я такое говор’ю спустя столько вр’емени, но мне это неважно. Мне пр’осто сказать, и всё.       И стоит нависает надо мной дальше. А я, кажется, даже дышать перестал. Или моргать. Потому что неожиданно это было, я не был готов, не причесался, галоши какие-то уродские нацепил, зубы не почистил. Признания никогда своевременными не бывают.       Но меня утянуло к Нору, его трогательная жажда правды грубо толкнула меня в затылок, и я обнял его за шею, впервые так полно чувствуя его тепло. Нор действительно был большой, зацепиться можно за что хочешь. Уложил щёку ему на грудь и только сказал, чувствуя, как его грудь синхронизируется со словами:       — Я не умею на такое отвечать. Никогда и не умел слова подбирать. Но я тебя не гоню. Дай мне время, Валер.       И тут он резко обхватил меня руками поперёк спины, вжал в себя так сильно, что я сипло выдохнул. Ослабив объятие, упёрся лбом мне в плечо и неожиданно запел, почти шёпотом, но резкие ноты его голоса прореза́лись.

Ты смотришь мимо меня, И от этого я сам не свой. Я боюсь улыбнуться тебе. Но позволь же мне быть рядом с тобой*

      Под нами жижей хлюпала грязь, ноги увязали в ней, а я стоял, чуть ли не ногтями вцепившись в его щёки, и целовал.       Отец уже не смотрел на меня со стены. Никто не держал меня на привязи — только горячие ладони Нора на моих плечах.