Утешь меня, хён

      Я помню.       Помню, как впервые сказал тебе «да» и больше не смог ответить иначе. Помню всё от самого начала. Те моменты, будто киноплёнка, проносятся перед глазами каждую ночь, в которую я позволяю себе быть с собой честным. Они, прожжённые кем-то на обратной стороне век, хранят мои воспоминания, навеянные тоской и грустью по тебе в холодной, безмолвной ночи. Там кипенно-белый ворот рубашки и мягкость тёплой улыбки, россыпь родинок по родному, близкому мне лицу. И из раза в раз касаюсь этих воспоминаний, будто вчерашних, до сих пор живых в пустой голове. Они — это бесконечно нужная мне влага, без которой я засохну, потому что это единственное из того, что приблизит меня к тебе. Я предпочитаю помнить, ведь, даже находясь с тобой рядом, всё ещё не могу дотянуться до тебя.       И о том, что ты мой кровный брат, позволяю себе помнить тоже.       В моих воспоминаниях мне двенадцать. Нескладный и пугливый, я перешёл порог огромного светлого здания, где учился ты, мой старший брат. Родители посчитали идею отправить учиться двоих сыновей в одну школу неплохой, и никто из нас не был против. Мы с детства мечтали всегда находиться рядом друг с другом, и пусть разница в возрасте составляла шесть лет, это не помешало нам сблизиться и прийти к общим желаниям. Все те, кто уверен в разрыве между поколениями, что со временем всё меняется, попросту не знают, о чём говорят. Но наше решение быть поблизости навсегда изменило мою жизнь.       Являясь новеньким и не внушающим страх подростком, я столкнулся с ужасом всей школы в лице парня старшеклассника. Он неплохо меня потрепал в стремлении поднять себе авторитет среди своей шайки таких же идиотов. В отличие от рослого тогда для меня здоровяка они со своими выражениями лиц напоминали мне больше недоросших щенков, послушно и слепо ступающих за главным псом, что сам был тем ещё дворнягой. Я полагал, что этим ребятам нечем заняться, потому они, как самые настоящие псы, поиграют с подвернувшимся мячиком, который обязательно да наскучит, и пойдут по своим очень важным делам. У собак забот много. Но в какой-то момент всё приняло совсем другие обороты, шуточные толкания перестали быть таковыми, растущая толпа добавляла хулигану глупой смелости и веры в то, каким опасным он выглядит в глазах остальных.       Я не мог дать сдачи, она для него — как слону комариный укус. Сжимая кулаки и сдерживая горячие слёзы, в многочисленной толпе, к своему ужасу, я заметил родное лицо, на которое легла тень немого негодования. Тогда мне думалось, что ты расстроен мной и тем фактом, что все наблюдали это падение, дурно очерняющее твой образ идеального парня, у которого ни единого промаха.       Мне было стыдно смотреть тебе в глаза, наверное, происходящее выглядело жалко. Под напором чувств руки мелко дрожали, тягучая капля крови из разбитой губы упала мне на грудь, марая рубашку. Такой слабый. Но ты безмерно справедливый, настолько, что мне почудилось, что я совсем не знаю своего старшего брата. По сей день никак не забыть блеск бешеных глаз и крепкого кулака на челюсти задиры-обидчика. В воспоминаниях, где мне всего двенадцать, ты не позволил никому смеяться надо мной и с искренней заботой упал на колени рядом, заключая в крепкие объятия.       В тот день завыли знойные ветры, поднимая залежалые листья, безликое небо поменялось с землёй местами, и отныне все привычные вещи стали иными. На тебя отныне приходилось смотреть другими глазами.       Иногда мне казалось, что я довольно навязчив, но ты никогда не отталкивал, может, потому что я твой брат, может, потому что не видел ничего плохого в усилившемся интересе. Мне было слишком много дела, с тобой ни игры, ни товарищи, ни девочки с параллели не были нужны. Едва ты делал шаг — я шёл с тобой в ногу, едва желал чего-то — находился уже рядом, словно маленький карманный эльф, готовый исполнить любую прихоть в желании всегда находиться поблизости, слышать голос, смотреть на тебя часами. И, возможно, это действительно было прилипчиво, ведь для твоих друзей я всегда являлся бельмом на глазу. Они раздражённо пыхтели, когда получали очередной отказ на предложение о прогулке после школы или на выходных из-за обещания проводить их со мной, а я взволнованно сжимал ручки рюкзака на плечах, наблюдая за этим со стороны и принимая колкие взгляды напоследок, — они злились. Твой маленький братишка был тебе важнее посиделок со взрослыми ребятами и дороже свиданий с красивыми девчонками. Это делало меня до невозможности счастливым.       Я любил тебя пылкой и нежной любовью, совсем ещё детской, самой чистой, без единой примеси гнусных человеческих желаний. Моё мальчишеское сердце в груди готово было одарить самыми искренними чувствами, если бы только позволили. Если бы ты только знал. Я желал стать центром чужой вселенной, но в то же время стремился быть спутником, что позволяло всегда наблюдать и оставаться необходимой частичкой в повседневной жизни. В бесконечной гонке за впечатлением приходилось взращивать тот идеал, который способен разбудить в тебе чувства. Ради шанса быть ближе всё моё естество менялось.       Однажды вечером на ужине, обмолвившись о нелёгком выборе секций в школе, мне довелось увидеть твоё заинтересованное лицо. Да, это было ново, так как большую часть своей жизни я предпочитал молчать в силу душащей скромности. Но единственное, что у меня было, кроме мечты завоевать твоё сердце, это грёзы о занятиях тхэквондо, для которых характер оставался всё ещё слишком робким.       — Чонгук, это здорово! Тхэквондо прекрасный выбор! — прозвучало взволнованно-радостным восклицанием, и на следующий же день в списке секции по тхэквондо появилось моё имя.       Сомнений больше не оставалось. Мне думалось, что если это то, что может сделать тебя счастливым и позволит мне приблизиться к тебе, то я готов. Так начались тяжёлые тренировки до уверенности в своей способности выстоять, но даже если она отсутствовала — какая разница, ведь вытерпеть можно сколько угодно, когда существует цель, к которой нужно двигаться. Она — это вечный стимул, не раз заставивший вставать после каждой неудачи. Форма полностью пропитывалась солёным потом, ужасные боли в мышцах мешали спать по ночам, но я стремился сквозь слёзы и неудачи, не опускал руки — у меня была причина идти только вперёд. Всё чаще ты с достоинством хвалился моими успехами перед каждым человеком, и мои щёки становились пунцовыми, но не от приятных слов как таковых, а от того, что произносил их именно ты. И когда мою кандидатуру выбрали для участия в соревнованиях, ты был так горд, полностью оправдав все те усилия, прикладываемые мной. Оценки в школе немного ухудшились, но это не являлось поводом для грусти, ведь возможность попросить тебя о помощи заставляла сердце в груди разрываться от счастья. Та отзывчивость и мягкость заставляла влюбляться всё сильнее.       Твой последний учебный год был наполнен беззаботными, радостными деньками. Ты всегда дожидался меня после занятий и уютно похлопывал по плечу, интересуясь школьной жизнью, после с явным интересом дополняя рассказы вопросами и добрым смехом. Все частые советы и наставления я впитывал, как губка, внимая каждому слову. Семнадцатилетний хён со своими твёрдыми убеждениями казался взрослым, таким, о котором мечтали толпы девчонок, бегающих и застающих нас на любом шагу, отчего всё чаще в груди моей рождалось горячее солнце. Но ты не дал ни одной из них даже шанса, они для тебя лишь кучка одноклассниц, мало чем интересующих достаточно умного парня даже для такого возраста.       — Я должен быть уверен в чувствах к человеку, прежде чем встречаться с ним. Мне не нужны поцелуи и держания за ручку, чтобы это просто было.       Столь благородного человека я тогда ещё не видел. Полностью отличающегося от всех своих друзей, задорно поднимающих полы девчачьих юбочек и раскидывающихся очередным признанием налево и направо в стремлении найти партнёршу для поцелуев.       В голове отпечатался лишь единственный день, когда даже после отказа невысокая брюнетка настырно просила о свидании, а ты уже находился на грани того, чтобы согласиться. Огненное солнце в груди пекло так сильно, что я чувствовал, как горят внутренности, огромная волна жара затопила желудок. Скорым шагом, почти срываясь на бег, я подскочил к вам, и дёрнул тебя за рукав форменной рубашки на себя.       — Хён не может пойти, — «он мой», — может, в следующий раз, — «я никому его не отдам».       Выглядел ли я глупо в одном шаге от того, чтобы вцепиться этой девушке в лицо? Готовый выдрать ей поганые глаза?       В моей любви скрывалось много света, даже когда я сам не являлся его воплощением. Мне и не надо. Мне ничего не было нужно, только ты рядом. Позволяющий оставаться поблизости, дышащий одним со мной воздухом, говорящий обо всём на свете до глубокой ночи. Даже если я только брат. Даже если мне больно. Меня не покидала боязнь однажды проснуться и понять, что кровать в соседней комнате пустует, что в ванной не окажется синей зубной щётки, четвёртой тарелки с завтраком не будет стоять на столе. Но школьные дни летели для нас слишком быстро, и вскоре одиночество оказалось вынужденным.       Родители купили небольшую двухкомнатную квартирку, едва пришло письмо о твоём зачислении на юридический факультет. Будущему студенту необходимо личное пространство. Твоя улыбка была такой яркой, когда они вручили ключи в подарок, и в этом радостном моменте мне единственному не было места. Я стоял в углу комнаты, наблюдая за чужим счастьем. Стеклянная кружка с кофе, сделанным специально для тебя, упала к ногам, разбиваясь вдребезги, крутой кипяток ошпарил голые ноги, но даже это не заставило сдвинуться с места. Ты посчитал мои горящие слезами глаза реакцией на боль. Я не мог и слова вымолвить, жалкие сдавленные выдохи застревали в горле, со странным звуком вырываясь, пока ты обеспокоенно хватал за плечи. Я не понимал. Хён, неужели ты на самом деле был рад уехать от меня?       Из-за бесконечных переживаний организм предсказуемо дал сбой, первым отказался нормально работать желудок. Оставшееся время, во время которого я мог побыть с тобой, прошло в четырёх больничных стенах. Желание остановить, попросить остаться дома обжигало язык, но ничего не вышло, когда ты утешительно погладил меня, лежащего на койке, по голове, пожелал скорейшего выздоровления и ушёл, гонимый поджимающим временем. Такси давно ждало у входа. Оно увезло моего дорогого брата во взрослую жизнь, где мне больше не оставалось места. Чем больше проходило дней, тем сильней я чувствовал тоску, раздирающую мне грудь, не желая ни еды, ни воды, мрачной тенью лёжа на собственной кровати. И не было солнца без тебя, не было света. Меня и самого без тебя будто бы не существовало. Хён, неужели оно того стоило?       Чем ты занимался свободными вечерами? Где и с кем находился, когда не отвечал на звонки в час ночи? Мой сон, моё спокойствие ушли вместе с тобой. Я желал сорваться и, как послушная собака, сбежать, позвонить в дверь и остаться на всю ночь рядом.       Сначала ты приезжал каждые выходные, радушно раскрываясь для объятий. Наверное, я странно выглядел со стороны, ведь стремглав нёсся, от душащего счастья едва замечая многочисленные порожки, и падал в знакомые руки, вдыхая родной запах. Братья так не обнимаются, но ты держал так же крепко, шептал о том, как скучал, и с охотой интересовался мной и моими делами. И тебя так сильно не хватало, что у самых дверей в минуты наших прощаний я держал маленькие руки мёртвой хваткой, не позволяя уйти, и почти умолял остаться на ночь. Но вскоре визиты становились реже, ты мог не появляться неделями, днями не отвечать на звонки, объясняя своё отсутствие учёбой и подработкой. Но если бы только знал, каким тяжёлым без тебя казался воздух, сколько боли в себе скрывала тишина, обнимая своими холодными ладонями с наступлением вечера, насколько безмолвным был сам я.       Любовь к тебе представлялась сплошным водоворотом, и никто не мог подать руку помощи, так как сам утопающий оказался не способен попросить о спасении. Ничто не могло утешить мою душу. Я рвался к тебе, едва выпадала такая возможность. Все друзья, влюблённые девчонки и время, проведённое вдали от любимого хёна, даже если для других безумно весёлое, не стоили и одной секунды созерцания старшего брата, и коль ты не мог появляться в моей жизни чаще, я был готов бежать навстречу сам сломя голову. Любимые глаза смотрели странным взглядом, когда я, запыхавшийся после быстрого бега, появлялся на пороге двухкомнатной квартиры после окончания занятий. Неужели ты был не рад меня видеть?       Я не думал, что что-то кроме этого может заставить беспокоиться, пока в редкие приезды не стал замечать явных изменений. Мой любимый старший брат, всегда твердящий о высоких чувствах, вкусив запретные плоды взрослой и самостоятельной жизни, поменял своё мнение. Часто из-за воротов рубашек выглядывали багрово-синие следы, ты вёл себя довольно раскованно в движениях, уверенный и притягательно неспешный. Я не мог усидеть на месте, вызывая волнение, но старательно отводил взгляды, мне становилось дурно от этой заботы. Я больше не мог смотреть на тебя, а в груди билось умерщвлённое тобой сердце, жгучая боль сводила желудок. Хён, чем они были лучше меня, что имели возможность быть рядом?       Делали ли для тебя невозможные вещи? Изучали ли чужие вкусы и доводили ли умения в готовке до идеала, чтобы угодить тебе во всём? Переступали ли через свои принципы? Старались ли стать лучше, чтобы заставлять гордиться? Плакали ли от безграничной любви к тебе по ночам? Одно лишь было утешением: ни одна из них не стала той, которая удостоилась бы чести познакомиться с семьёй, ни одна из них так и не смогла завоевать твоё сердце. Очередные, проходные, неважные. Я и с ними научился смиряться. Всё хорошо, пока мысли хёна не принадлежат тем, с кем он проводил свои ночи. Мне не нужны были их имена, мне нужно было знать, что ты к ним не тянешься. Стиснув зубы, молил ночные небеса, чтобы те, с кем ты в этот момент мог находиться, не остались в твоей жизни больше положенного. И не появлялось волнение от мыслей, каким горячим и яростным ты становился в своих любовных утехах. Мне было больно. Грудь трещала по швам, обнажая безоружное сердце, в глазах стояли целые океаны слёз, раздирающих глазницы. Я знал, почему плакал. Дело не в том, что ты стал другим, не в том, что спал с кем-то в купленой родителями квартирке, а в том, что мне придётся всю свою жизнь терпеть эту боль, обиду и любовь. Тебе нравились девушки, я — всего лишь твой младший брат. Всё. Аплодисменты не нужны, постановка вышла до жути дурной.       Проходили годы, и как росло моё тело, так и росла любовь к тебе. Казалось, каждая клеточка всё больше желала тебя рядом. Я понимал, из капкана, название которому дорогое имя, не выбраться. Мне не стать вновь свободным, не расправить крылья, которые ты сложил, запирая когда-то свободную птицу в клетку. Воробей рождён летать, мне отродясь не суждено. Загнанные в железные прутья птицы могут петь, когда у них есть сосед, но никто никогда не спрашивает, от чего они погибают, когда те, кто жил с ними в одной клетке, покидают их. Всё и так понятно. Они умирали от одиночества, их звонкая песнь не имела больше смысла без тех, кого они так любили. Для них ничто больше не имело смысла.       Как сильно я был похож на этих бедняжек?       У любви моей горький привкус, с оттенком покинутых надежд, слепой веры и преданности. Я оглядываюсь назад, и если бы выпала возможность вернуться в день прощания в больничной палате, то я бы взял тебя за руку и никогда не позволил уйти. Говорят, жить прошлым — удел слабых и безвольных дураков, погрязших в беспросветном болоте, и мне не хватит сил отрицать. Да, я глупый дурак, влюбившийся в собственного брата, но без тебя сбился с пути, наступление нового дня больше не меняет однообразной жизни. Солнечные лучи, скользящие по полу каждое, точь-в-точь похожее на вчерашнее, утро, до меня не дотягиваются. Я запятнан.       Без тебя во тьме. Без тебя глух и слеп. Прошу, стань моим светом, стань глазами и ушами, дай мне сил идти дальше.       В моих воспоминаниях, причиняющих невыносимую боль, вижу только бесконечную тягу к тебе. Такому недосягаемому и далёкому, как звёзды на небе. Ты — это призрачный мираж в пустыне, но именно из надежды добраться до этого оазиса не позволяю себе пропасть в зыбучих песках. Я тяну руки, кричу тебе изо всех сил, прося не оставлять одного, но перед глазами вновь сменяется кадр. Ты уходишь. И как в каждую ночь, в которую позволяю себе быть с собой честным, готов признаться в сто тысячный раз: хён, кроме любви твоей, мне нету моря*, и коль любви нет, я и в пустыне пущу корни.       Изображение медленно тает, стекая по щекам талым льдом, плёнка с тихим щелчком замирает, погружая меня в душную тишину.

***

Прошу, как высшее из благ, Прошу, как йода просит рана, — Ты обмани меня, но так, Чтоб не заметил я обмана. Тайком ты в чай мне положи, Чтоб мог хоть как-то я забыться, Таблетку той снотворной лжи, После которой легче спится. Не суетой никчемных врак, Не добродетельностью речи Ты обмани меня, но так, Чтоб наконец я стал доверчив. Чтоб я тебе поверить мог, Твоим глазам, всегда далёким. Как страшно стать вдруг одиноким, Хотя давно я одинок. Николай Доризо**

      Во встречах с Тэхёном всегда имелась особенная изюминка — сплошное умиротворение в часы наших долгих, пусть и совсем не шумных, посиделок. Последние шесть лет я только и знал как это — задыхаться в стенах родного дома, но едва выпадала возможность выбраться, освободить хоть на пару часов свои отягощённые грузом плечи, я спешил в ту уютную квартиру Тэхёна, что давно являлась для меня бо́льшим домом, чем собственный. Отчий отныне стал чужим, когда хён уехал от нас.       В знакомых стенах привычно пахло морским бризом из-за освежителя воздуха, яркий свет заливал просторную, светлую гостиную, солнечные лучи ползли по моим ногам, но меня совсем не согревали. Я чувствовал, как сильно замёрзли ступни, но лишь потирал ладони о джинсовую ткань на бёдрах, не собираясь заботиться об этом. Этот холод ничем не вылечить. Я оледенел изнутри.       Но в отличие от всех предыдущих посиделок сегодня не чувствовалось той лёгкости и свежего духа краткой свободы. Тревожное чувство в груди не давало покоя, и я сам был не менее взволнован. Что-то стремительно надвигалось, как душная волна перед сильным дождём затапливает городские улицы, но за окном туч не наблюдалось. В холодных руках горящий экран телефона показывал открытое диалоговое окно, в котором лишь одна сторона принимала участие в переписке. Тяжёлый вздох сорвался с моих губ. Неудивительно, пора уже давно привыкнуть и перестать сжимать в досаде челюсти.       Из небольшой кухни послышались шаги и низким голосом в тишине прозвучало:       — Я позвал тебя не для того, чтобы ты упорно пялился в экран вот уже два часа. С кем ты там всё переписываешься?

Вы [5 апреля, 14:13]: Чимини-хён, ты занят?

      Держа в руках глубокую стеклянную миску с чипсами, Тэхён плюхнулся на диван, задевая моё плечо ногой, и щёлкнул кнопкой пульта, заставляя телевизор ожить и затарахтеть. По воскресной программе настало время глупых развлекательных шоу. Друг задумчиво окинул меня взглядом, сосредотачиваясь на предмете в руках. Телефон неловко оказался перевёрнут экраном вниз.

Вы [5 апреля, 15:59]: Может, поужинаем сегодня?

      — Ни с кем, — легко ответил я, прислонившись лопатками к дивану и крепко сжав гаджет, словно его собирались отобрать насильно. Последние годы именно он был посредником между мной и братом, по этой причине вещица не отдалялась даже на жалкий метр.       — Да, ты всего-навсего любитель полупить в экран, — он протягивает миску. — Чипсы будешь?       Тэхён хохочет во весь голос, наблюдая за уменьшенными людьми на экране, выполняющими задания с целью повеселить своих зрителей. Возможно, то, что они делали было весьма смешно, но, сколько бы мною не смотрелось это шоу, я не помню ни одного раза когда смеялся. Порой я и сам задумывался, неужели никто и ничто больше не сможет рассмешить меня так, как это делает мой хён? Восхитительно забавный, остроумный и не боящийся показаться простодушным парнем. Тэхён лупит ногой в плечо, заставляя взглянуть на экран, но в руках совершенно неожиданно оживает телефон.       — У тебя там кто-то важный, — друг косит на меня глазами, отрываясь от телевизора, но внимания так и не получает.       Едва ли не дрожащими пальцами в охватившем волнении снимаю блокировку, и сердце тут же подскакивает к глотке.

Мой хён [5 апреля, 16:16]: Да, занят. Ты хотел о чём-то поговорить за ужином?

Вы [5 апреля, 16:17]: Извини, если потревожил. Ничего серьёзного, хотел провести с тобой время, у тебя вроде бы выходной, вот и подумал, что поесть свинины в нашем любимом ресторане — неплохая идея. Я соскучился по хёну.

      Слова, слова, слова. Я был готов бесконечно много писать ему — о важном, о незначительном. Часто не хотел впустую тратить чужое время, но не мог себя остепенить. В моменты наших переписок мне казалось, что мир вокруг внезапно становился немым и безликим, и не слышал ничего, кроме быстрого стука собственных пальцев по небольшому экрану, стараясь успеть напечатать столько, сколько могу, пока хён мог уделить мне своё время, пока на мои сообщения могли приходить короткие ответы. Я ценил их, берёг каждую минуту, но порой, как сейчас, от сильной тоски писал всё, что могло прийти в голову. Потому что скучал вдали от него.       До сих пор внимательно следящий Тэхён подал голос:       — Это какой-то парень?       Резко поворачиваю голову в тот момент, когда нажимаю «отправить», и, скорее всего, что-то такое было в моём взгляде, что друг тут же поправил сам себя:       — Парень, который тебе небезразличен?       То, что девушки мне совершенно неинтересны, для него не являлось новостью. Я сказал ему об этом сам ещё год назад, тот вполне спокойно принял этот факт, пожимая плечами, мол, ему абсолютно всё равно по ком у кого сердце болит. Это был переломный момент в моей жизни, ведь я впервые признался постороннему человеку о своей ориентации и не получил в ответ ожидаемой агрессии. Тэхён никогда не стеснялся отшучиваться по поводу того, на кого у меня «перчик» стоит, но сейчас на его лице не виднелось ни капли веселья. И, решившись через страх, я задал вопрос:       — Тебе противно?       — Нет, — снова, как тогда, пожал тот плечами, но меж его бровей появилась глубокая вертикальная складка. — Просто из наблюдений за тобой я не ощущаю отдачи от человека по ту сторону диалога. Ты не выпускал телефона из рук с самого прихода, он же прислал лишь одно сообщение.       Гаджет завибрировал.

Мой хён [5 апреля, 16:20]: Если ничего важного, то, думаю, нет особой нужды в личной встрече. Сегодня я и так собирался навестить тебя и родителей. У меня для вас важная новость.

      На секунду я расстроился, ведь побыть с хёном хотелось наедине, но проблеск надежды, что у нас может появиться время на хотя бы совместный просмотр какого-нибудь фильма, не дал загрустить. Но даже если не кино, то всё равно останусь доволен любому решению, если брат будет рядом. Я поднял взгляд на ожидающего ответа Тэхёна и неловко вступился за Чимина:       — Он занят.       — Это отговорка, — фыркнул друг, возвращаясь к просмотру телевизора. — Он мог бы написать о планах, не позволяющих отвлекаться на сообщения, но вместо этого шлёт редкие письма, а ты смиренно ждёшь эти ответы от него часами, не чувствуя радости после. Люди, которым дороги другие люди, так поступают?       Опускаю взгляд на экран, смотря на имя контакта. Если бы Тэхён знал, о ком он говорит, то сразу бы понял. Чимин не друг, понравившийся по чистой случайности, он мой брат. Конечно, я не получу такой реакции на сообщения, какой хочу, но неужели хён действительно врёт о том, что занят в свой выходной, отмахиваясь этими смс? Тэхён прав?       Нет, он ничего не знает о моём хёне, чтобы так говорить о нём.

Вы [5 апреля, 16:22]: Во сколько мне быть дома? Мой хён [5 апреля, 16:22]: К половине седьмого. Вы [5 апреля, 16:23]: Хорошо. Хён? Мой хён [5 апреля, 16:23]: Что?

      «Я люблю тебя»

Вы [5 апреля, 16:23]: Давай сходим к морю сегодня?

      Не помню когда в последний раз сидел на пляже, просто наслаждаясь недвижимой гладью, давая свежему ветру целовать моё открытое навстречу лицо. Пусанское побережье сквозь года оставалось самым любимым местом, куда мы часто ходили детьми, проводя все летние закаты там. И единственным, с кем я хотел быть у моря, — мой дорогой брат, пусть и залезть в воду пока нельзя. Кино может подождать.

Мой хён [5 апреля, 16:24]: Сегодня не получится, Гук. Как-нибудь в следующий раз, хорошо?

      Острая, должна быть привычная, но такая свежая боль колючим кустарником расцветает внутри, вспарывая живот и грудную клетку. Очередное обещание, будто горькое лекарство, проглоченное в болезнь, вяжет мне рот, стекает по трахее в желудок, всасываясь в кровь. И это так. Я болен. Болен до невозможности. Только вот лекарство твоё мне не поможет, оно для меня имеет эффект обратный. Но даже пустые обещания, непроизвольно принесённую боль и бесконечные «завтра» я стерплю, позволю тебе меня топить.       Хён, я и яд приму с твоих рук.

Вы [5 апреля, 16:24]: Да, конечно. До встречи.

      Сейчас мне казалось, что я, как выжатый лимон, жухлый и потерявший все свои силы. Опускаю телефон на пол, на что сидящий на диване друг, хоть и замечает, но ничего не говорит.       Во встречах с Тэхёном всегда присутствовала особенная изюминка — мне никогда не нужно было притворяться, в этой светлой уютной квартире я оставался собой. Мне не боязно показать что я чувствую на самом деле, опасаясь попасть под град лишних вопросов моих чрезмерно заботливых родителей, их активная забота порой не давала вздохнуть. Может, поэтому хён был так счастлив шансу зажить один?       Я повернул голову в сторону. За оконной рамой распростёрлось бесконечное небо с кучевыми холодно-белыми облаками, и как бы сейчас хотелось упасть на траву бодрящего салатового цвета и, не отрываясь, глядеть в голубую даль, наивно мечтая коснуться её рукой. Хотелось бы мне сейчас стать обычным на денёк. Посмотреть футбол вечером у телевизора, поговорить о симпатичных девчонках на коротких, как и их юбочки, переменах, помечтать о мотоцикле, с восхищением осматривая модели в специализированных журналах, — как все мои сверстники жить этим. Но чем же я заслужил такое наказание — жить любовью к собственному брату, дышать им, как необходимым воздухом, и проклинать себя за свою неправильность? Эти далёкие, безликие и безразличные к людям небеса никогда не дадут мне ответа на этот вопрос, но я никогда не перестаю задавать его им, надеясь, не зная на что.       В стремлении как можно быстрее добраться домой до прихода хёна я ушёл от друга в пять, времени было предостаточно, но я нёсся, подгоняемый своим волнением от скорой встречи. Брат сказал, что у него важная новость, значит, мне следовало поторопиться. Всё это напоминало мне уже давно избитый сюжет — вот я спешу домой к нему, как и каждый раз, смиренно жду едва не под самой дверью. Да, нелепо, но мне нравилось, так создавалось ощущение, будто Чимин всегда приходит ради меня. Но к удивлению у дома уже стояла знакомая машина. Неужели хён приехал пораньше, чтобы провести дома больше времени?       Губы растянула счастливая улыбка, и я сорвался на бег, не в силах сдержаться. Брат явно разыгрывал, когда писал, что к морю сходить не получится, ведь с чего бы ему приезжать аж на час раньше положенного, освобождаясь от дел? Ноги несут по порожкам крыльца у дома, стремительно приближая к заветной двери. Первая ступенька, вторая, третья, на четвёртой резкий рывок за ручку. Но вбежать внутрь так и не получается, моя не отошедшая радость мешается с лёгким удивлением: первое, с чем я столкнулся, были не любимые глаза кофейного оттенка, привычно суженные до щёлочек, а ясные из-за голубых линз, округлые глаза неизвестной девушки.

VIXX — Fantasy

      Хён, находящийся с ней рядом, улыбнулся широкой улыбкой.       — Гук-и, ты вовремя, проходи.       Всё ещё ничего не понимая, закрываю за собой дверь и прохожу в гостиную, где стоят и родители. Девушка рядом с братом следит за мной ясным дружелюбным взглядом.       — Ты рано, — говорю. Чимин пожал плечами. — Что за важная новость?       Сердце в груди настойчиво забилось, пока разум отказывался принимать, что сегодняшняя гостья однозначно связана с хёном, стоит рядом у его плеча, скромно сложив ладони в замок. Как во сне прозвучавшие слова обрушились на мою голову:       — Чонгук, познакомься, это Чихо. Моя девушка. Чихо, это мой младший брат Чонгук.       Та приветливо растянула губы в улыбке и сделала поклон.       — Очень приятно, наконец, познакомиться с тобой, Чонгук-щи.

Я загадал желание под налитыми кровью небесами, Что всё окажется сном, когда я открою глаза

      Её слова пустыми звуками пронеслись мимо ушей, казалось, я оглох. Весь мир перестал звучать вокруг, далёкими вибрациями искажённых голосов отдаваясь в голове. Всё это время пытающийся грести из последних сил против течения, опускаю руки, поражённый происходящим. Я тонул. Вода противно заливалась в уши, рот, нос и тянула на дно. Теперь мне думалось, что удача, и так едва посещавшая в редкие мгновенья, совсем отвернулась от верящего в неё глупца.

Но оно не сбылось

      — Чего? — только и сорвалось с губ. Я всё ещё не верил.       — Очевидно, он очень рад, просто не ожидал, — заговорила мама и взяла гостью за руку. — Мальчики, Чихо, дорогая, идёмте на кухню, познакомимся поближе.       Родители повели девушку из прихожей, хён лишь с укоризненной ноткой кинул взгляд через плечо. Он недоволен мной.       В кухне с момента, как Чимин уехал, ещё никогда не было настолько шумно. Громкие голоса переговаривающихся вдохнули в неё жизнь, наполнили красками и внесли уют, который грел всех присутствующих. Кроме меня. Мёртвый взгляд зацепился за края сервизной чашки. В ней плескался ароматный чай и безвкусное отчаяние, на светлых стенках дорогого фарфора высыхало моё безумие, смешанное с горем. Всего в шаге от истеричного смеха, всего в шаге от громкого крика я стоял на краю пропасти. Та манила к себе холодными призрачными ладонями, нашёптывая на ухо поистине страшные вещи. Я желал схватиться за голову и оттянуть волосы до белых пятен перед глазами, как сошедший с ума человек, упасть на колени перед хёном и молить его закончить этот спектакль. Кричать ему остановиться.

Измученный, я потерял свой путь. Пожалуйста, забери меня куда-нибудь

      Я не верю. Не верю. Не верю!       Хён, напои ложью, дай таблетку, способную удержать меня в неведении, в забытье. Подари покой, верни мой сказочный сон, не хорони и так еле живую надежду. Я все шесть лет ходил по тонкому лезвию, выцветал, как забытая фотография в старом альбоме, оставленном где-то на полке. За что же ты безжалостно столкнул меня, долго искавшего точку опоры?       Чай в чашке остывал всё сильнее, пока беседа продолжалась. В ней я не видел ничего интересного, лишь осматривая ту, что позволила себе завладеть сердцем того, кто должен быть только моим. Складная, весёлая и в меру умная. По её взгляду сразу понятно — оптимизма и озорства ей не занимать, в уголках глаз и вокруг маленького рта виднелись глубокие морщинки от улыбки. Густые брови часто взлетали вверх, губы причудливо открывались в удивлении, как у наивного ребёнка, её непосредственность не раз заставила родителей умилиться. Чихо была хорошо воспитана, благодарила за теплоту, скромно держала руки на коленях. Я думал о том, что неужели это и есть тот тип, который нравится моему хёну? Я совсем не такой, как она. Но больше всего пугала её доброта, но не к брату, не к матери и отцу, а ко мне.       Девушка интересовалась мной, моей жизнью и переживала о том, почему молчу, пытаясь вовлечь в разговор. Её чистые глаза смотрели на меня тёплым взглядом, будто она не пассия моего брата, а моя родная сестра. Мне было тошно, так как я ненавидел её всем своим сердцем совсем незаслуженно, но продолжал кормить внутренних собак, готовых вот-вот сорваться с цепи. И совершенно безразлично, какая Чихо на самом деле хорошая. Она отняла самое дорогое, что было у меня, и в моих глазах она навсегда останется холерой, подло поразившей нашу семью изнутри.

Это просто фантазия Боль пронзает, как шипы

      — Мы встретились у моря, — сквозь туманную пелену мыслей услышал я. — Я живу недалеко от берега и часто выхожу туда на прогулку с Дали, моей собакой.       Море, значит. Взгляд невольно пробежался по лицу брата. Как странно… В груди больно заныло от осознания, что в месте, где мы с хёном любили быть больше всего, он встретил Чихо. Морской бриз не раз спасал нас в минуты безнадёги. Неудачи в школе, ссоры с друзьями и все подростковые проблемы лечились им, песком под ногами и бескрайним горизонтом, на который мы всегда смотрели вместе и только. Оказывается, всё же хён ходил туда один.       — И вот однажды, когда мы вышли, прямо во время прогулки пошёл дождь. Мы сразу же отправились домой, но на обратном пути несносная Дали привязалась к молодому человеку. Им и оказался Чимин, — девушка улыбнулась, посмотрев на брата. — Он выглядел очень загадочно, отстранённо смотрел на потемневший горизонт и, по-видимому, не собирался уходить, несмотря на то, что полностью вымок до нитки. А когда я попросила прощения за то, что Дали его облаяла, то Чимин лишь оглядел меня и внезапно предложил сходить с ним на свидание. Он вверг меня в шок. Наверное, это судьба.       — Как романтично! — воскликнула матушка, всплёскивая руками.       — Ты само очарование. Я бы жалел, если бы не попытал удачу, — ласково проговорил Чимин.

Мои сгоревшие, потемневшие небеса Моя любовь, что выросла из этой печали

      Я больше не мог терпеть. Пальцы сильно сжимают колени под столом, пока в безутешной попытке пытаюсь заставить перестать дрожать свои губы. Тело моё всё затряслось, как от дикого холода, казалось, будто кто-то ударил в самое больное место, оставляя мучиться в бессилии. Ноги, не слушая законного хозяина, подняли против воли, в ароматный, уже совсем остывший чай едва не упали солёные капли. В кухне повисло молчание, Чихо и брат повернулись в мою сторону, отец выглянул из-за удивлённой матери. Женщина встревоженно поглядела на меня.       — Всё хорошо? — она осмотрела белое лицо и заботливо спросила: — Опять желудок болит?       — Немного, — еле отвечаю, не в силах поднять взгляд. — Пойду отдохну в своей комнате.       — Конечно-конечно, иди, — закопошилась та, вставая. — Только выпей лекарства, я вчера купила новые. Они в тумбочке в первом ящике.       Голова по памяти дёрнулась в подобии кивка. Эти глупые таблетки, всегда летевшие в унитаз, вновь стали моим спасением, пусть и помогали они совсем не от желудка. Отодвигаю стул, желая убраться отсюда как можно скорее.       — До сих пор так сильно беспокоит? — более взволнованно, чем нужно, озадачился Чимин, кидая тревожные взгляды на меня.       — Да. Чонгук-и часто страдает из-за болей.       Чужая рука крепко, но нежно пресекла попытку убежать, едва я двинулся на выход. Сердце тяжёлым камнем упало в пятки. Брат посмотрел в глаза, пытаясь убедиться насколько мне больно. Наверняка они лихорадочно блестели.       — Может, всё же в больницу? — спросил он.       Если бы то, что у меня болело, можно было вылечить, то я непременно уже давно бы отправился туда. Но у меня нет шансов на выздоровление, и никогда больше не будет. Я подцепил быстро прогрессирующую заразу. И такая забота лишь душит меня.       — Ничего страшного, — едва слыша свои слова, я тонул в его глазах. — Пройдёт как-нибудь.       Ложь.       — Очень жаль, что так мало посидели, — Чихо, странно смотрящая на застывшего меня, подала голос. — Ну, ничего, у нас будет ещё много времени, чтобы узнать друг друга получше. Чонгук-щи, было очень приятно познакомиться с тобой, выздоравливай.       Ничего не говоря, мягко вырвал руку из родного захвата и ушёл. Немного отойдя от кухни, рванул вверх по лестнице на второй этаж, стараясь не шуметь. Я бежал от боли, скачущей со мной наперегонки по порожкам, она хватала за ладони, тянула на себя, отчего я едва не упал, кое-как сгребая себя в охапку. Потолок ненавистной комнаты, бесконечно много раз видевшей постыдные, горькие слёзы, давил на голову, из-за чего тело само свалилось у постели.

Даже если меня разорвут на части и порежут на куски Мне нужен только ты

      Хён, почему она? Почему им стал не я?       Ногти безжалостно счёсывали кожу на груди в желании разодрать её, проникнуть внутрь, туда, где было невыносимо. Голова пухла, становилась по ощущениям размером с надувной шар, и я мечтал взорваться, но лишь рыдал, закрывая рот. Мне думалось, что силы давно иссякли, ещё четыре года назад с осознанием, что Чимин проводит ночи с другими, но как прискорбно, всё стало ещё хуже. Моя глотка горела, вои рвались из неё без моего на то согласия.

Твоё существование для меня подобно раю и аду

      — Я устал… Я так устал.       Дрожащие ладони сами по себе сложились в знакомом жесте. Я молился.       — Пусть это всё закончится… Пожалуйста… Сколько ещё мне нужно стерпеть? Я… Я больше так не хочу!       Моим желанием было сгореть, обернуться пеплом и кануть. Стать кем-то, у кого нет сердца, способного любить и ждать нежной, но тяжкой надеждой. Проснуться утром не здесь, в этом доме, зажить чьей-то жизнью, влезть в чужую шкуру, навсегда оставив собственную. За долгое время, ища покоя, я молил небеса прекратить мои страдания, слова без остановки срывались с губ в дикой усталости от нескончаемых попыток достучаться.       Но лишь молчание было мне ответом.