Утешь меня, хён

      Солёные воды моря всегда принимали нас по-родному, как заботливые родители встречают долгожданных любимых детей, уехавших на долгие каникулы из дома. Привычно пахло сыростью, но особенной, свойственной только пусанскому побережью, стопы приятно тонули в песке, рассыпающемся под ногами. Здесь звучали далёкие отголоски криков птиц, одурманенных таинственным волшебством бесконечного простора. В воздухе играла, пела и благоухала свобода. Это место — глоток свежести. Это место нашего с Чимином детства и юности.       В свои двенадцать я познал ранее неведомое мне в своей силе чувство. Нежное, как забота дорогого хёна, и терпкое, как его сладкие, пьянящие улыбки. Всё, что было связано с любовью, носило чужое имя. Чимин для меня синоним любви в любой её вариации. Не было ничего прекраснее в моей жизни, чем вид на счастливого брата на песчаном берегу, бегущего навстречу ветру с распростёртыми объятиями, зовущего меня. Знойные порывы трепали его чёрную макушку и уносили выкрики далёко ввысь, пугая этим неугомонных птиц, кружащих вдалеке над гладью голубой воды. Солёные капли летели брызгами, когда хён, поддаваясь озорному настрою, пытался вовлечь меня в атмосферу беспечной юности, черпая маленькой ладошкой воду, чтобы в следующую секунду атаковать.       — Чонгук-а, не стой на месте!       Чимин стянул широкую футболку через голову и в шортах по колено сорвался с места, с разбега погружаясь в море. Лучи вечернего солнца лизали обнажённые плечи взрослого подростка, застревали в растрёпанных угольного цвета волосах и озаряли зеркальную поверхность вокруг. Широкая белоснежная улыбка на чужом лице растянулась до ушей, добрые глаза превратились в привлекательные щёлочки, делая своего обладателя слишком мягким на вид. Вновь послышался смех, от которого сердце в моей груди замерло. Брат был сказочно красив.       — Мама сказала вернуться до девяти, хён, — я нервно поглядел на горизонт, замечая, что солнце вот-вот разобьётся об него. — Она не будет волноваться?       Взгляд, столько раз заставляющий смущаться непонятно от чего, направился в мою сторону. Чимин, не раздумывая, выбежал на берег и схватил за руку, тут же потянув на себя. Родное лицо приобрело нежные черты, и ноги тут же без воли повели следом.       — Я же рядом, — послышалось совсем у уха. Тёплая вода омывала тело по мере того, как я погружался глубже, крепко держась за надёжную ладонь. — Со мной тебе нечего бояться.       В свои двенадцать я познал ранее неведомое мне в своей силе чувство. Оно мягкое, как любимые руки, и тёплое, как широкие вязаные свитера, любимые моим дорогим хёном холодными зимними вечерами.       «Со мной тебе нечего бояться»       Но даже если бы знал, что слова эти окажутся неправдой в будущем, и единственный, кого я буду страшиться, — это Чимин, то это не значит, что я бы перестал любить. Теперь всё, что было связано с его именем, приносило только боль и пекущие раны, но и сейчас никто не собирался отказываться от своих чувств. Через страдания мне виделось прощение, которого никто не мог дать. Неправильный сын, неправильный брат, неправильный человек. Сломанный, попавший в тот процент бракованных игрушек. Так любить кого-то настолько родного нельзя, но я любил, не получал взамен того же и в боли этой видел очищение, способное утешить мою грязную, запятнанную душу. Через тернии к звёздам, в поисках спасения нужно бежать, пока несут побитые ноги, всё так же скрывая от себя же, что в тёмной ночи неосознанно молюсь однажды не проснуться.       — Чонгук.       Цветная дымка рассеялась, и я моргнул, переводя взгляд на старшего брата. Чимин на фоне моря предстал перед глазами, но реальный он так сильно отличался от смуглого беспечного подростка, ворвавшегося в воспоминания о нашей с хёном юности, навеянной долгожданной прогулкой по пусанскому побережью.       — Задумался? — улыбнулся он, пряча руки в карманах лёгкого пальто.       Пухлые губы, с плавным изгибом верхней, обнажили зубы. Я мысленно поставил того семнадцатилетнего подростка рядом с этим парнем. Совершенно другим, уже уставшим, потерявшим всякие искры во взгляде, с отчего-то аурой отягощённости. Угольные волосы причёсаны, статус не позволял впредь держать их в беспорядке, острый ворот чёрной рубашки немного помялся, на красивом лице пробивалась трёхдневная щетина. Чимин повзрослел слишком рано. Это явно прослеживалось в том, как он держал спину, немного сгорбившийся от постоянной работы, каким уверенным был неширокий шаг без сомнительных секундных раздумий о конечной точке назначения, как это часто бывает у людей, непонимающих чего они хотят. Он долго вглядывался в горизонт, щурил серьёзные с налётом матовости очи, не тратил сил на пустые слова.       Хён, ну почему ты так прохладен?       — Вспомнил о том, как в детстве мы сбегали из дома сюда, чтобы застать закат над морем.       Чимин кивнул, широкие брови сошлись у переносицы.       — Родители всегда ругались, если мы задерживались допоздна, пропуская семейные ужины. Но они никогда не волновались, ведь ты был рядом.       Он посмотрел на меня, ничего не отвечая. Всего на секунду показалось, как в его глазах промелькнула глубокая печаль, но она тут же сменилась мягким выражением.       — Идём, прогуляемся, — он неторопливо пошёл по краю берега, и я поспешил поравняться с ним, чтобы идти в одну ногу.       Солнце стояло высоко, скрытое за низкими облаками. В знойный Пусан вновь должны прийти проливные апрельские дожди и зябкие утра, когда ни один человек лично не пожелает выйти из дома, стремясь проводить вечера в тёплых кроватях перед телевизором. Когда Чимин ещё учился в школе, мы часто забирались в постель его, накрывались одеялом и глупо хихикали над очередными американскими комедиями, поглощая нездоровую пищу, купленную в магазине в пяти минутах ходьбы от дома. Тот уют не сравнится с тем, как я провожу эти самые вечера в одиночестве сейчас, желая сохранить эту традицию, ведь хён часто занят допоздна, упорно работая в юридической компании для свершения своей мечты стать адвокатом. Но, надеюсь, однажды Чимин вспомнит и позвонит к нам домой, держа целый пакет с моей любимой едой, и тогда мне ничего не останется, как принять его.       Идя у кромки воды, я потёр руки. Ещё вчера погода была такой стабильной, сегодня уже заставляет дрожать от прохладного ветра того, кто никогда не смотрит прогнозов погоды. Возможно, я был так сильно взволнован чужим звонком, что перепутал ветровку с лёгкой джинсовой курткой. В конце концов, мысли мои были совершенно не об этом.       — Хён, почему ты никогда не говорил, что приходил сюда один?       Я старался звучать не обидчиво, но прожорливый червячок нескончаемо точил желудок.       — Это настолько важно?       — Но мы ведь обещали друг другу быть здесь всегда вместе! — мои брови нахмурились из-за этого простодушия. — И никогда поодиночке.       — Мы были детьми, — продолжал брат шагать дальше.       Детьми? А что, когда взрослеют, слов держать больше не нужно? Или, если взрослый, то не до глупостей? Губы неосознанно задрожали. Ведь если бы в тот день я находился с ним, Чихо никогда бы не переступила порог нашего дома теперь. Он бы не влюбился в неё, будь я рядом. Моя грудь высоко вздымается — это неугомонное сердце сходит с ума от обиды.       — Извини, — заметив, что продолжает путь один, Чимин затормозил, но, увидев моё лицо, поспешил оправдаться: — Иногда нам всем необходимо побыть с собой наедине. Это место порождает у меня внутри спокойствие, оно было необходимо тогда.       — Но ты не должен быть один, если тебе плохо.       «Потому что я всегда готов быть рядом. Твоя грусть это и моя грусть тоже»       Носки моих белых кроссовок почти касаются лакированных ботинок.       — Хён, никогда больше не приходи сюда в одиночку, — он заторможено кивнул. — Пообещай мне.       На секунду было слышно лишь моё неспокойное дыхание.       — Обещаю, — тихо проговорил брат после заминки.       Глаза кофейного оттенка были совсем близко. Я не мог наглядеться на них. Так же, как и на кисточки длинных ресниц, под коими когда-то давно рождалась звёздная пыль, хаотично плавающая в тёплой радужке, на красивый нос с характерной, указывающей на пылкий нрав своего обладателя, горбинкой, на острые мужские челюсти, что привлекательно ходили ходуном в минуты жаркой злости и несправедливости. Чувственно-пухлая мякоть неродных губ влекла к себе, заставляла терять голову от желания почувствовать её на своих устах. Мне становилось дурно.       Сколько их, с упоением целовавших этот сладкий рот, нежно огладивших кончиками пальцев высокие скулы? Сколько их, чьи впалые животы обводил в ласке кончик маленького носа, чьи взгляды с надеждой были направлены в карие бездонные омуты? На скольких ты растратил себя, отдавая им частичку тепла, в то время как я медленно погибал, сгнивая от самого сердца? Я хранил свои тело и душу лишь для одного дорогого человека, но ты не откроешь двери, заперевшись на тысячи стальных замков, и дорогу к тебе навсегда разбило холодными дождями. Карта украдена, координаты утрачены, потерялся ориентир.       Хён, чем она меня лучше?       Молчание затянулось и совершенно точно приобрело каплю неловкости, что с моей, что другой стороны. Чимин моргнул, его острый кадык неожиданно дёрнулся. Он отодвинулся первым.       — Идём дальше.       Собрав силы, послушался и сравнялся с ним. Не знаю, что на меня нашло, возможно, я снова поддался настойчиво нападающей хандре, но рот почти без полного согласия раскрылся.       — Мне не нравится, что происходит с нами уже несколько лет.       Чимин повернул голову, и я сделал то же самое, но чужой взгляд был направлен далеко, на гладь воды. Задул сильный ветер, вынуждая волос свиться на голове в воронье гнездо, тело без воли само поёжилось.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы перестали разговаривать друг с другом, совсем отдалились.       — Я часто занят.       «Это отговорка» — прозвучало в голове низким басом Тэхёна.       — Это ложь? — почему-то спрашиваю. — Ты просто выбрал Чихо, да?       Брат зло посмотрел мне в глаза, наверняка сжимая кулаки в карманах своего пальто.       — Чонгук, при чём здесь она? У меня полно дел в фирме, ты же знаешь, как важен этот опыт работы. Я не могу разорваться между вами тремя.       Раздражение наряду с отчаянием вновь подкармливали внутренних собак. Дело было не в девушке, ведь и до этого наши отношения потеряли то самое тепло, но я был зол на неё, ту, что отняла самое лучшее в моей жизни. Но вместо того, чтобы по-настоящему вспылить, захотелось заплакать.       — Я просто… — получилось немного растеряно, и брат сразу же смягчился. — Я так устал быть один, устал встречать вечер, потому что мне больше не с кем его провести. Ты нужен мне, хён. Я безумно скучаю по нашему времяпровождению. Ты совсем забыл обо мне.       — Чёрт, Чонгук… — Чимин опять остановился и шумно вздохнул, будто был в полной безысходности, его глаза стали ещё более усталыми. — Мы давно повзрослели, а у взрослых всегда много дел, бросить на самотёк которые невозможно. Они бесконечно копятся, ты не успеваешь с ними справляться. Так устроена самостоятельная жизнь, без родительской поддержки, без права на ошибку. Сейчас тебе не понять, но уже в этом году ты поступишь в университет, и свободный график будет полностью забит. Как ты можешь утверждать, что я забыл о тебе, совсем не разбираясь в том, что говоришь?       Стыдливо опускаю взгляд в пол, неловко начиная мять полы джинсовой куртки. От обиды и собственной глупости глаза застелила мутная пелена, хотелось сорваться, убежать, закрыться дома в своей комнате и не выходить из неё больше никогда в жизни. Ища поддержки, любви и ласки, оказался пристыженным маленьким ребёнком. Наверное, это всё звучало так эгоистично.       — Не плачь, — мягко произнёс брат, подходя ближе. Мотаю головой, делая от него шаг назад, чтобы показать, что нет, я не плачу, но Чимин заглядывает мне в лицо, замечая какое оно красное от натуги. — Я ничего плохого не имел в виду. Иди сюда.       Он обнял, утыкая лбом в шею, в нос тут же ударил стойкий запах парфюма от ворота рубашки. Я судорожно задышал ртом, стараясь успокоиться, воздух со свистом врывался в лёгкие.       — Успокойся, пожалуйста, и извини, тоже сболтнул лишнего. Всё же можно было выделить на тебя время, в конце концов, существуют телефоны. Я должен был звонить тебе. Прости меня, ладно? Я действительно не прав, и это из-за меня ты чувствуешь себя так одиноко, — покаялся Чимин. — Но ведь у тебя же есть ещё Тэхён, позови его к себе, когда скучно, не нужно сидеть в комнате одному.       — Не хочу, — упрямо загундосил в чужое плечо надрывным голосом, сдерживая плач и сжимая лацканы кремового пальто. — Хочу с тобой!       — Но, Гук-и…       — Хочу с тобой! — вжимаясь сильнее, громче захрипел я.       «Только не отпускай. Только не отпускай»       — Хорошо, — кивнул брат, укладывая щёку мне на макушку.       Мы стояли, казалось, вечность, но никто из нас не отстранялся, руки же, отпустив одежду Чимина, быстро окольцевали его туловище, будто он мог вот-вот перестать прикасаться. Дыхание постепенно приходило в норму, нити, сковавшие лёгкие, ослабли, маленькая ладошка на затылке не переставала гладить по волосам. Впервые за долгое время тело обмякло в этих крепких объятиях. В этих руках, в их силе заключена моя свобода, но так же, как и окрыляли, они сковывали цепями. Родные ладони и плечи — моя темница, в которой теперь заперт навеки, и каждый раз, касаясь их, я самостоятельно закапываю выход наружу.       Чимин понял, что уже всё в порядке, и отстранился. Мне мигом захотелось притвориться плачущим обратно.       — Чонгук-и, так что, простишь меня?       Хён, нет смысла спрашивать.       — Ну, конечно.       Брат поёжился от очередного пронизывающего порыва ветра, растирая мою спину в попытке согреть, и посмотрел на наверняка красный нос.       — Слишком прохладно для прогулки, не находишь?       Я кивнул, вздрогнув. Без полных надёжных объятий тело тут же сковало холодом.       — Может, поедем домой? Включим фильм, залезем под одеяло? Как раньше, — предложил он, не переставая быстро водить ладонью по спине. — Мне нужно наверстать много упущенного и сделать всё, чтобы у кое-кого не осталось ни капельки обиды.       Улыбка сама по себе растянула холодные губы. Чимин хочет исправиться. Неужели нужно было раньше сказать ему о том, что я чувствую себя одиноко, а не молчать, глотая противные комки в горле?       — Если честно, то мне уши надуло уже, так что согласен на всё.       Хён положил свои тёплые ладони на озвученное место, стараясь согреть. В груди разлилась нега от такой заботы. Какой же он всё-таки хороший.       Спеша, мы покинули берег. Чимин так и повёл к машине, прикрывая настрадавшиеся уши, усадил на пассажирское сидение и, мигом сев за руль, включил печку, но, осмотрев джинсовую куртку на своём дрожащем от контраста температуры непутёвом младшем брате, нежно потрогал ледяной нос, тут же ставя нагрев на максимум.       — О чём ты думал, когда надевал такую лёгкую одежду? — занудно запричитал хён, выруливая на дорогу.       «Уж точно не о ней»       — Всего лишь не посмотрел прогноз, вот и всё.       — Как обычно, — не удивился Чимин, заставляя меня улыбнуться. — Чонгук, нужно всегда думать заранее, у тебя же иммунитет слабый. Что, если ты заболеешь?       Забота и занудство — вещи в хёне, в которые я до умопомрачения влюблён. Он всегда был таким. Дотошным, внимательным и учитывающим всё до последней детали. Раньше, когда Чимин ещё жил с нами, его правила распространялись на весь семейный быт в доме. И мне это нравилось. Такие вещи как: книги в обязательно алфавитном порядке на полке, ложка для обуви у двери именно с правой стороны от входа, потому что хён правша, и часы, спешащие на пять минут, чтобы иметь время прозапас, — всё это было тем, что отличало его от других, делало особенным. Если Чимин кладёт ногу лодыжкой на колено, сидя на диване, то он явно чувствует себя комфортно, неосознанно потирает кончик носа — отвлечён, и беспокоить его не стоит, и ещё брат любит пританцовывать одной ногой во время готовки, помешивая еду исключительно деревянной лопаткой. Хён отказывался брать меня с собой в магазин, если я не брал что-то, что можно накинуть на плечи, в солнцепёк натягивал кепку на мою голову и спрашивал о том, не нужна ли помощь с уроками, прежде чем заняться своими. Он всегда был моей опорой и поддержкой. Справляться одному вначале, после того, как тот уехал, являлось делом сложным. Я, словно младенец, учился заново делать самостоятельные шаги, но даже спустя столько лет не смог установить прежний порядок.       — Заедем в наш магазинчик?       Я проследил за ним, внимательно смотрящим на дорогу, и неслышно хихикнул, когда хён таки потёр кончик носа. За рулём брат был невообразимо красив, расслабленно держал руль одной рукой, хмурил широкие брови и сжимал челюсти. Когда он неожиданно распахнул пальто из-за духоты в салоне и расстегнул верхние пуговицы чёрной рубашки, то только и послышалось, как кто-то гулко сглотнул. Стыдливо спрятав взгляд, понял, что это был я, секундой ранее заворожённый таким видом. Признаться, я всегда старался не думать ночами о брате, ведь стыда за свою неправильность мне хватало, но вопреки всему моё тело полыхало, и, уверен, картинка Чимина, где он за рулём, ещё не раз всплывёт в голове.       Пляж находился от дома всего в пятнадцати минутах неторопливой ходьбы, совсем скоро без спешки машина остановилась у знакомого здания с неприметной вывеской. Хён вышел из салона, прихватывая бумажник, я последовал за ним, тут же ёжась от пониженной температуры, но в отличие от побережья здесь ветры не задували так сильно. Внутри магазинчика Чимин вдоволь разгулялся, кидая в корзинку всё из того, что я любил. Было приятно знать, что он всё ещё помнит, и, идя рядом, оставалось лишь смеяться с него, пытающегося из двух пачек вкусностей найти менее вредное для моего «больного» желудка.       — Так, это тебе нельзя.       Мне хотелось сказать, что со здоровьем у меня всё в порядке, ведь это был лишь предлог остаться в комнате в одиночестве, когда хён не отвечал на звонки долгое время. Грызла меня не болезнь, а боль от чужих поступков.       Я быстро отгоняю мысль о том, что это Чимин виноват в том, что родители переживают обо мне, тратят деньги на бесполезные таблетки. Как можно так думать о нём? Хён же такой замечательный и прямо здесь и сейчас старается загладить свою вину, дабы я больше не грустил. В наказание за собственные мысли уверенно прикусываю язык.       Не помню, когда в последний раз получал удовольствие от покупок, и, отчего-то разыгравшись, с упоением разглядываю прилавки, едва не вприпрыжку от радости, что хён рядом, передвигаясь между стеллажами. И только мой взгляд на чём-то задерживался дольше семи секунд, чужая рука тут же хватала нужное, не давая опомниться. Немного неловко от того, с каким рвением он стремился положить в корзинку то, что мне нравилось, но было стыдно попросить купить. Конечно, он не забыл о том, как я стеснялся говорить родителям в детстве взять мне что-то, предпочитая отмалчиваться о своих желаниях. Когда же Чимин останавливается у прилавка с продавцом и тянет руку к чему-то, то тут же спешу подойти.       — Нет, хён, ну ты серьёзно? — хватаю его за локоть, начиная тянуть на себя. — У тебя и так уже едва с корзинки не валится. Не нужно, правда! Хочешь оставить здесь все деньги?       Он смеётся, смотря блестящими глазами, и настойчиво хватает огромную охапку чупа-чупсов. Против воли улыбка сама появляется на моём лице, но ладонь так и не отпускает его локоть.       — Чонгук-а, прекрати, хочу купить их тебе, потому что ты их любишь, — и перебивает восклицание «но, хён!»: — Поверь, денег у меня предостаточно.       После чего уверено ставит корзинку на прилавок и протягивает продавцу конфеты в цветастой обёртке, прося пробить. Пакеты выходят тяжёлыми и, сев в машину, Чимин ставит их мне на колени, заставляя обхватить руками.       — Зачем так много? — спрашиваю в неудобстве от такой щедрости, смотря на то, как брат заводит машину.       — Это всё тебе. Будешь кушать, когда захочешь.       — С-спасибо.       Щёки начинают неистово гореть, и приходится ткнуться носом в один из пакетов, как дураку. Всё это хочется не съесть, а спрятать ото всех, в тайне поклоняясь и вспоминая, как хён тщательно проверил абсолютно каждую упаковку, прежде чем положить её в корзинку.       Дома лишь мама и, радушно встретив нас, она уверяет, что непременно приготовит нам чай, чтобы мы не отвлекались от просмотра фильма. Шаги сзади, прямо за мной по лестнице не давали усомниться в реальности происходящего, вызывая волнение. Мне не верилось в это счастье. Я дома, лёжа под одеялом, в горе закусок наблюдаю, как Чимин, высвободивший полы рубашки из узких брюк, с закатанными по локоть рукавами, такой родной и домашний, копается в ноутбуке. Сегодня он мой с самого утра, готовый остаться рядом до ночи.       — Ну что, Тони Старк? — спрашивает хён, чтобы убедиться, но ответа не требуется.       Сейчас я самый счастливый человек на планете, и даже хмурая погода за окном не могла испортить мне настроение. Пожалуйста, пусть этот день продлится немного больше, чем остальные, а скоротечное время замедлит свой бег.       Когда знакомая заставка появилась на экране, Чимин неспешно забрался ко мне под одеяло, облокачиваясь о подушку. Совсем рядом, обжигающе тёплый и сладко пахнущий парфюмом. Сердце в груди отказывалось успокаиваться, желание коснуться чужой руки дурманило глупую голову, казалось, весь мой мир взорвался, когда брат, опираясь на локоть, перегнулся через моё туловище в попытке дотянуться до тумбочки, где на поверхности стояли чашки с горячим чаем. Крепкая грудь придавила опешившего на секунду меня, смуглая шея оказалась у самого носа. Внезапно стало трудно дышать, совершенно безумный, неправильный, но такой приятный восторг захлестнул с головой от этого прикосновения. Я и сам не понимал, что на меня нашло от этого чувства скованности и ограниченного пространства, но под неведомым колдовством лицо само приближается к притягательной шее, и я вдыхаю любимый запах всей грудью до головокружения. Заметив участившееся дыхание, Чимин медленно опустил взгляд, наблюдая, как меня начинает трясти. Справиться с чувствами было едва возможно.       — Что с тобой? — тёмные глаза прищурились, долго осматривая лицо перед собой. — Так и знал, что ты перемёрзнешь! Вот, выпей, тебе нужно согреться.       Пришлось кивнуть, принимая горячую чашку из его рук. Подоткнув под меня одеяло, хён выпрямился, уделяя внимание впредь происходящему на экране, но каждые пять минут кидал взгляд в желании удостовериться, что всё в порядке. Вопреки всему фильм так и не позволил отвлечься, и я погрузился в долгие раздумья, разглядывая кольца на пухлых пальцах, крепко схвативших идентичную чашку.       Счастье мне представлялось именно таким. Оно было в близости, греющей сердце шёлковыми лентами тепла и уюта, в аромате бодрящего цитрусового чая с нотами сладкого шоколада и в тихом, размеренном дыхании любимого хёна над ухом. Всё это было мне дорого. Жаль лишь руки не могли обнять того, кто мне важен, но я стремился делать это мыслями, и со всей одержимостью, на которую был способен, любил его.       Я много думал о месте, где мог бы чувствовать себя счастливым. О доме, о необходимом прибежище, куда можно прийти в трудные времена для передышки. Конечно же, после нахождения рядом с Чимином приходило осознание: хён тот самый дом, возвращаясь в который чувствую себя спокойным. И пусть, прежде чем постучать в дверь, необходимо разбить ноги о дороги, и после, в невозможности идти — ползти, валяясь в грязи, это стоило того. Даже один единственный глоток обманчивой свободы стоит истязания собственной души. Всё равно она мне не понадобится, пока у меня есть сердце, готовое любить вечность.       Хён внимательно смотрел на экран ноутбука, пока я разглядывал его тонкий профиль исподтишка. Немного запрокинутая голова, чётко выделявшийся острый подбородок, пухлые веки, выдававшие в нём настоящего азиата, и прищуренные глаза. Часто мне было не по себе от его взора, немного хищного, слишком осмысленного, никак не сочетающегося с мягкими чертами овального лица, оттого взгляды Чимина исподлобья или свысока порой заставляли дрожать поджилки. Столько раз избегал произносить в сторону брата очевидное выражение, полностью описывающее ауру этого человека, но да, я считал его сексуальным. Эта красота не была чисто мужской, о которой каждая женщина мечтала, чтобы её избранник обладал, и именно по этой причине она была такой привлекательной. Чимин до сведённых коленок, до жара в паху прекрасен. Притягательный, божественный, порочный. Мой.       От последней мысли улыбка лезет на лицо. Всё верно. Он мой и никто не сможет быть с ним так близок, как я. Ни одна живая душа не поймёт его лучше меня, не полюбит настолько же чистой и преданной любовью.       Хён, я ни за что, никому и никогда тебя не отдам.       Моё счастье и боль, повод для радости и грусти, причина жить дальше и причина умереть. Всё это — мои чувства к нему, жаль, что небеса всегда считали иначе.       Когда до конца фильма оставалось каких-то двадцать минут, а солнце за окном медленно плыло по небосводу уже на западной стороне, телефон Чимина завибрировал, разрушая уютную тишину комнаты. Молча, стараясь не шуметь, он достал гаджет из кармана брюк под одеялом, снимая блокировку. Я не отрывался от ноутбука, не волнуясь об этом. Звонки и сообщения не были чем-то сверхъестественным, всё же работа брата заключалась в прямом контакте с людьми, которым требовалась помощь. Мне, наоборот, было приятно, что у того полно дел в фирме, ведь это показывало насколько хён являлся востребованным юристом в свои двадцать три года. И я до сих пор вспоминаю о том, как он окончил университет экстерном, получил место в юридической фирме и быстро взлетел по карьерной лестнице, преодолев ступень обычного помощника. Им движет страсть и любовь к своей мечте, это заставляет меня испытывать трепет. Он — моя причина для гордости.       Быстро ответив на сообщение, брат снова прилёг в удобной ему позе, но уже через минуту телефон повторно завибрировал. Вскоре Чимин совсем не мог оторваться от горящего экрана, привлекая моё внимание.       — Хён?       Меня беспокоило то, что он перестал быть «рядом».       — Извини, Чихо спрашивает, где я.       «Чихо». Ну почему эта девушка, всего раз появившаяся в моей жизни, вновь рушит то, что так кропотливо строил? Почему, когда я едва смог урвать день из чужого загруженного расписания, она смеет теснить меня? Смеет отнимать то, что принадлежит мне, что по праву является моим? Злость жгучей смесью закипает в груди. Но от неприятных чувств тут же отвлекло то, каким озадаченным выглядел брат.

Florence + The Machine — Wish That You Were Here

      — Что-то случилось?       — По правде, да, — неловко отводит он взгляд. — Она сейчас в квартире… — «Нет. Пожалуйста, нет», — …пишет, что ждёт.       Я вылез из-под одеяла, садясь на кровати. Догадки противным осознанием поселились в голове.       — Только не говори, что уходишь, — прозвучало слишком отчаянно, но уже было плевать. — Ты же… обещал.       Чимин в неудобстве поднял взгляд, но вина в нём не смогла утихомирить нарастающую внутри панику. Я с мольбой воззрился на брата, наверняка выглядя жалко. Он же не оставит, верно? Он же не может уйти после того, как дал надежду? Когда вновь наконец-то стал моим?       — Извини, но я, правда, должен идти. Чихо ждёт.

Я в это не верю, но, похоже, это взаправду: Некоторые чувства тоже могут следовать за тобой

      — А я разве не ждал? Я разве не заслужил?       Взгляд Чимина изменился, будто не ожидал такого и его эти слова вывели из равновесия.       — Чонгук, знаю, что говорил об упущенном, но я обязательно наверстаю, ладно? Только не сегодня.       Он встаёт с кровати, шагая к стулу, на котором оставил пальто, хватает оставленные на столе ключи, собираясь покинуть меня, пока я пытаюсь выбраться из одеяла, только сильнее путаясь в нём ногами от нарастающей тревоги. Взять бы и вцепиться в ткань чёрной рубашки, предложить что угодно, лишь бы и дальше чувствовать тепло родного тела на постели. Окутавшее чувство эйфории от долгожданной близости, убаюкивающее на приятных волнах ещё две минуты назад, сбивало сейчас с толку. Я будто до конца не осознавал, что Чимин вот-вот шагнёт за порог комнаты, но отчаянно старался совладать с разморенными уютом конечностями, подрываясь на постели.

О, вот оно опять, засело в груди, Из-за него сложно перевести дыхание

      — Хён, но как же… А как же?..       «А как же я?»       Тот помялся у входа, подошёл обратно, и, медленно наклонившись, оставил тёплый поцелуй на лбу.       — В следующий раз свожу тебя куда-нибудь, ладно? Только сейчас я тороплюсь.       От вида спины, становившейся всё дальше, на глазах от обиды защипало. Так просто. Забрать его у меня оказалось так просто, будто я не тот, кто стоит на первом месте, будто я недостаточно важен, но было что-то, что настойчиво не давало покоя.       — Хён, — он обернулся, — откуда у неё ключи от твоей квартиры?       На его лице появилась снисходительная улыбка, такая, которую дарят ещё глупым детям.       — Чонгук, ну ты же уже не маленький.       Чихо была в нашем доме, чтобы познакомиться с самыми близкими брата. Он дал ей ключи от дома, где живёт на данный момент один, она — ждёт его под вечер, интересуясь о том, где он находится. Неужели…

Я никогда не возражал против своего одиночества, Но потом во мне что-то сломалось, и мне захотелось домой

      — Всё так серьёзно?       — Как понимаешь, — отвечает Чимин, пожимая плечами. — Говоря между нами, совсем скоро я собираюсь сделать ей предложение.       Внезапно в комнате раздался огромной силы хлопок. Что-то тяжёлое и явно грузное оглушительным залпом взорвалось мириадами крошечных искр в голове и замерло. Стены окрасились в безумный алый, по ним побежали беснующиеся тени, весело танцующие, как сатиры у костра. Я не понимал. Отказывался понимать. Пытаясь прислушаться к сердцу, почувствовать душу, я не слышал, но сквозь толстую кору непроходимого ступора просочился смех.       — Ну что за лицо? Ты должен порадоваться за меня.       Молчало всё. Но больше пугало безмолвное сердце в груди, переставшее вмиг гонять шумную кровь по венам. Тени на стенах становились больше, с издёвкой смеялись, их кровавые концы превращались в ладони, тычущие пальцами на потерянного меня. Ушные перепонки сотряс скрипучий незнакомый голос:       — Я… рад.       — Я вижу, — покачал брат головой. — Ладно, поговорим об этом позже. Обязательно позвоню тебе завтра.       Голова дёрнулась в подобии кивка, и уже через секунду набатом звучали удаляющиеся шаги.

Но даже рядом с тобой кажется, что ты так далеко

      Кровь быстро застучала в голове, неспокойное дыхание едва-едва различалось в какофонии шума, прежняя картинка перед глазами поплыла. Всё смазалось, потеряв изначальный вид, тусклыми бликами проносясь то туда, то сюда, головокружение вызывало тошноту. Противные тени безумно хохотали, их смех становился громче, падал до низкого баса.       Тик-так.       За окном послышался скрип шин. По трахее поднимался странный стук, пока не остановился, достигнув наивысшей точки, и лишь спустя долгие секунды понимаю — это сердце, тревожно и гулко бьющееся в приступе, заколотилось в глотке. Я повернул голову, хватаясь за горло, тут же едва не заваливаясь на постель из-за резкого круговорота пространства вокруг. Мне нужно выйти. Уйти, убежать, скрыться, покинуть это место. В доме будто резко выкачали весь воздух, лёгкие сокращались в спазме от удушья. Трясущиеся ноги влезли в домашние тапочки и неустойчивым каркасом держали тело, поднявшееся с матраса. Рядом раздался грохот, скорее всего это светильник на тумбочке, который неуклюже оказался скинут вниз дрожащими руками, но я не обратил внимания, видя перед собой только дверь, где за порогом виднелась лестница, ведущая вниз.       Тик-так. Тик-так.       Ноги несли по памяти, глаза же не видели ничего. Как слепой котёнок, я тыкался, хватаясь за перила, на негнущихся ногах преодолевая порожки.       — Чонгук, это ты? — послышалось приглушённое с кухни.       Распахнутая входная дверь и прохлада грядущей пасмурной погоды. С ужасом на сердце осознаю — солнце погасло.

А теперь я тянусь к тебе каждой нотой своей песни Надеюсь, они донесутся до тебя ветрами Тихого океана

      Прямо в тапочках, в чём был одет, бреду по улице, заворожённо переставляя ноги в желании уйти как можно дальше, лишь бы отсюда. Среди спутавшегося клубка, в сгустившемся тумане различалось множество чувств. Гнев, тревога, одиночество, обида, горечь. Беспомощность и опустошённость, сомнение и неверие. Отчаяние. Молчаливой тенью я шагал неосмысленной, но на удивление знакомой дорогой. И с обессиленного шага постепенно ускорялся в нетвёрдую, но быструю ходьбу, пока не сорвался на потерянный бег, собираясь перегнать или убежать от чего-то. Сам не понимаю.

Обнимут тебя и прошепчут на ухо, Скажут, что я тоскую по тебе и хочу, чтобы ты был рядом

      Лёгкие раздирал холодный ветер, очередной вдох приносил невероятную боль, колючими иглами распарывая изнутри. Горело всё. Горела грудь, горели губы, горели щёки и глаза.       И едва показалась знакомая гладь, над которой нависло хмурое, неприветливое небо, колени сами подкосились, роняя меня в мокрый песок. Теперь солёные воды встречали куда охотнее. Холодное и тёмное море принимает роднее тех, кто однажды уподобился бесконечному пространству, оно прижимает к себе, обнимая расцветшую кровавыми цветами на душе боль, и скорбит вместе с тобой.       Дыхание тяжёлое, загнанное, что мне самому от него становилось не по себе. Здесь не было никого, кто мог бы помешать, перед кем мне нужно было бы притвориться сильным. И, жадно собирая в груди больной вдох, я кричу, что есть мочи. Вдалеке белоснежным клином взвиваются птицы. Хриплый крик разносится над мягкими волнами, растворяется в бурлящей пене, отдаваясь давлением в ушах, пока не начинаю задыхаться. Не чувствуется былого холода, заставившего нас покинуть берег ещё утром. Трясущиеся пальцы зарываются в песок, пока изо всех сил, что у меня имелись, я разрывал горло до больных спазмов.       Оно не уходило. В попытках утешить душу крик превращался в песнь без конца и края, но внутри не становилось легче, будто кто-то посадил там гадкое растение, сорняк, корень которого врос слишком глубоко. Я злился, яростно бороздя продрогшими пальцами влажный песок, потому что больше ничего не мог поделать.       Спустя долгие минуты, утратив способность держать ослабленное тело, заваливаюсь на спину, не чувствуя ничего, кроме сквозной дыры в грудной клетке. На берегу в какой-то момент воцарилась мёртвая тишина, птицы подозрительно затихли, и даже волны перестали издавать звуки, затихая. В полном молчании, с совершенно пустой головой, я глядел в серое небо, устало хлопая глазами. Где-то далеко послышался шум, скорый, размеренный стук, и вскоре первая крупная капля упала мне на щёку. Это время настало.

Жаль, что ты не рядом

      В знойный Пусан пришли холодные апрельские дожди.